Вера Красовская — Вацлав Нижинский / Глава 18 — «Народный дом сгорел…»

Во втором акте, в замке, принц сидел перед танцующими в его честь гостями. Но взгляд его устремлялся вдаль, к видимому им одним призраку лебединой принцессы. Обманутый сходством Одиллии с Одеттой, счастливый тем, что видение обрело реальность и вышло из озерного тумана в сияющий, полный людей бальный зал, Зигфрид на миг сделался похожим на Альберта, потрясенного встречей с духом Жизели. Но тема вывернулась наизнанку. Сокровенное, прикинувшись явью, отделившись от поэта, его же и предало. Одиллия исчезла. Вернуться к Одетте оказалось невозможно. Туман сгустился, поглотил озеро, и не стало ходу назад, в иллюзорность мечты.

Нижинский нетерпеливо ждал конца гастролей. Он и сам не знал, как крепко связан с городом, где учился и впервые вышел на сцену. Недемонстративный, даже нелюдимый, он по-детски обрадовался приезду Леонтьева. Тот заменял его в роли Арлекина и, посмотрев «Петрушку», выразил в коротких фразах талантливого актера и профессионала больше, чем выражали многословные тирады краснобаев.

Когда прошел последний спектакль, Нижинский, прощаясь с Кшесинской, сказал, неожиданно просветлев, что надеется скоро увидеть ее в Петербурге. Труппа должна была отправиться туда из Парижа, куда заранее отбыл Дягилев.

Нижинский не нашел Дягилева на вокзале среди встречающих и впервые о том пожалел. Вместе с Григорьевым он отправился в отель. Когда они вошли в номер Дягилева, тот устало поднялся навстречу и протянул Григорьеву телеграмму. Григорьев медленно прочитал вслух: «Народный дом сгорел сегодня дотла».

Наступило молчание. Дягилев искоса наблюдал, как Нижинский, по-мальчишески сжав кулаки, борется с собой, чтобы не заплакать. Потом перевел взгляд на Григорьева, вздохнул, пробормотал словно про себя: «Что ж, как видно, мне нынче не судьба показать мои балеты в России. Жаль. Предчувствую, что тому вообще не бывать».

Григорьев возразил, что, конечно, это только кажется так от досады. Дягилев не ответил. В тишине, опять воцарившейся в номере, где за окном глухо шумел Париж, три человека, каждый по-своему, всматривались в мираж поманившей и обманувшей родины. Мать или мачеха, какая бы ни была, она держала концы тех невидимых нитей, что тянутся от детства; от первых впечатлений природы, которых потом не заменишь ничем; от холодных, суровых, но своих людей, обычаев, порядков; от дома, пусть этот дом представлялся всего лишь привалом, временным пристанищем для неприкаянной души.

← Назад ↔ Вернуться к оглавлению ↔ Далее →

This entry was posted in Характерный лик and tagged . Bookmark the permalink.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.