Вера Красовская — Вацлав Нижинский / Глава 18 — Музыкальный аккомпанемент

Дягилева эта затея явно не увлекала. Когда же Фокин потребовал живых барашков для второй постановки, балета Равеля «Дафнис и Хлоя», Дягилев рассердился. Нижинский разучивал партии Голубого бога и Дафниса примерно так же, как разучивал петербургский «Талисман». Безупречная интуиция художника подсказала, что эпоха и стиль фокинского балета, при всей краткости, исчерпали себя так же, как эпоха и стиль академического балета XIX века.

На пути из Берлина в Вену дягилевцы дали несколько спектаклей в Дрездене. Публика, наполнившая превосходный, в стиле барокко, театр, в большинстве своем знакомилась с балетом впервые и сдержанно принимала этот род зрелищ. В труппе поговаривали, что незачем было и приезжать, но, разумеется, поговаривали за спиной Дягилева. Впрочем, Дягилев с труппой почти и не встречался. Каждый день, в разгар репетиций, он забирал Нижинского и куда-то с ним исчезал, возвращаясь в театр за два часа до спектакля. Даже вездесущий Григорьев не знал, что они ездят в Хеллерау, где находилась ритмопластическая школа Жак-Далькроза. За тем и была придумана поездка в Дрезден.

Сначала Нижинский не реагировал на упражнения учеников Далькроза, сложно передающие в пластике рисунок музыкального аккомпанемента. Но мало-помалу он стал откликаться на задания едва заметными движениями пальцев и головы.

Однажды, возвращаясь из Хеллерау в Дрезден, он попросил, чтобы ему сыграли Дебюсси.

После спектакля в одной из небольших гостиных театра за рояль сел Пьер Монтё. Из-под его пальцев поплыли волны полдневного зноя. Монтё дважды повторил прелюдию. Нижинский попросил сыграть еще раз. Полузакрыв глаза, он вышел в узкое пространство между роялем и креслом, в котором сидел Дягилев, и помедлил, покачиваясь, вспоминая забытое, восстанавливая то чувство растворенности в природе, какое испытывал в детстве. Оно стирало сейчас в памяти скачки и позы фокинского фавна.

Осторожно танцовщик повернул голову в профиль, потом развернул руку ладонью наружу, согнув в локте и опустив кисть. Фигура утратила объемность, прорисовалась плоско и грубо, как прижатые к фону и в то же время овеянные воздухом фигуры на полотнах Гогена.

Дягилев пошевелился в кресле, приподнял бровь.

В музыке на звукопись колышащегося марева наслаивались чувства. Созерцательные, безотчетные, они, набежав, истаивали облаком в бледном от жары небе. Танцу было не угнаться за хрупкой структурой этой звукописи, действия не предполагавшей, расплывающейся в самый момент ее восприятия.

← Назад ↔ Вернуться к оглавлению ↔ Далее →

This entry was posted in Характерный лик and tagged , . Bookmark the permalink.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.