Автор в поэме «Руслан и Людмила». Новаторство поэмы

Новаторство первой поэмы Пушкина заключалось главным образом в том, что поэт непосредственно ввел авторское «я», собственную личность в волшебно-сказочный жанр и тем самым совершенно его преобразил.

Стихотворная форма выявила активность авторского сознания. Сказочная фабула воспринималась глазами автора, молодого человека конца 10-х годов, бесконечно веселого, беспечного, игривого. Между ним и героями устанавливалась временная дистанция, не позволявшая всерьез относиться к событиям в поэме. Читатель должен был все время помнить, что автор — поэт и поэма — плод его воображения. Все нити фабулы держал в своих руках автор. Он заставлял читателя участвовать в процессе творчества, прерывал фабулу, снова возвращался к ней — словом, вел за собой читателя. Поверх сказочной фабулы создавался сюжет поэмы, который раскрывал внутреннюю жизнь автора, его чувства и думы, настроения, оценки героев и их поступков, современной литературной жизни и действительности. С автором входила в поэму живая пушкинская современность.

Сказочная фабула и авторская лирика не обнаруживали в поэме существенных разногласий. Они строились в одном ключе. Оптимистический финал поэмы, где любовь Руслана преодолевает все козни и препятствия злых сил и персонажей, развивал авторскую позицию, в которой преобладало радостное, светлое отношение к миру. Автор мог иронически относиться к героям, к их душевным движениям, но он также всем строем лирической речи возвещал торжество светлого разума, истинной любви над никчемными душами, мистикой, он беспредельно верил в неуклонную победу добра над злом. Словом, он был преисполнен высоких чувств и не сомневался в счастливом разрешении сказочных и жизненных конфликтов. Пушкинская победительная уверенность опиралась отчасти и на понимание им фольклора, тех волшебных сказок, где все оканчивалось счастливо, герой, испытывая свою любовь, совершал чудесные подвиги, и его ожидала заслуженная награда.

Именно автор одушевлял поэму. Если изъять непосредственно авторское начало в «Руслане и Людмиле», то поэма распадется. Как правило, этого не происходит, если перед нами обычные так называемые «лирические отступления», без ущерба для самой ткани произведения вычленяемые из художественного текста.

Играя важную роль в прояснении замысла, отдельных сцен и персонажей, они не влияют на развитие сюжета. Например, в поэме «Цыганы» после описания Алеко («Уныло юноша глядел…») следует авторское отступление («Птичка божия не знает…»), поясняющее одиночество героя, его тоску и дремлющие роковые страсти, готовые проснуться. Всем этим предвещается грядущая драма, которая потом разыграется. Но и без этого лирического отступления сюжет развивался бы в намеченном Пушкиным плане. Совсем иное дело в «Руслане и Людмиле»: исчезла Людмила, похищенная коварным чародеем, и Пушкин скорбит «Ах, если мученик любви…». Он заключает строфу словами: «Конечно, лучше б умер я!»

Новая строфа начинается стихом: «Однако жив Руслан несчастный», который непосредственно связан с предыдущей строфой и в то же время продолжает развитие фабулы. Если изъять пушкинское отступление в «Цыганах» («Птичка божия не знает…»), то реплика Земфиры («Скажи, мой друг, ты не жалеешь о том, что бросил навсегда?») логично продолжает описание погруженного в раздумье Алеко. Но вынуть строфу «Ах, если мученик любви…» из текста «Руслана и Людмилы» — значит нарушить течение сюжета. В «Руслане и Людмиле» без лирики автора, без его образа нет и самого сюжета. Следовательно, лирика автора в поэме приобретает важное конструктивное, структурное качество, а это уже свойство принципиально новое. Поэма Пушкина строится так, как будто сам читатель участвует в ее создании, а не только следит за разворачивающимися перед ним событиями и картинами. Читатель делается не пассивным свидетелем происходящего в поэме, но как бы заинтересованным собеседником, обсуждающим волшебно-сказочную ситуацию. Автор призывает его напрячь воображение, не дает ему забыть прочитанное, предлагает проверить точность своих описаний. Словом, поэма приглашает читателя к раздумью, к размышлению, к сопереживанию.

Такая активность Пушкина, при которой он сознательно ставит себя в центр поэмного сюжета (но не волшебной, сказочной фабулы!), проявляется весьма изобретательно.

С самого начала Пушкин избирает несколько небрежный, беспечный и вместе с тем иронический тон. Он хочет подчеркнуть, что все им описываемое — сказка, небылицы, «преданья темной старины». Но в них много поэзии, а следовательно, правды. Не буквальной, разумеется, не доподлинно исторической, а сокровенно жившей в мечтах народа и им пересозданной. Так, уже в «Посвящении» он сообщает:

Времен минувших небылицы,
В часы досугов золотых,
Под шепот старины болтливой,
Рукою верной я писал…

Здесь же намечается первый набросок образа поэта. Поэму он называет «мой труд игривый», свои «песни» — «грешными», а посвящает ее «красавицам» да и адресует «деве». В дальнейшем эта самохарактеристика упрочивается. В поэму решительно вторгается автор со своими заботами, духовной биографией, взглядами, друзьями, вкусами. Так, в начале четвертой песни он смеется над волшебными тайнами:

Благодарю сердечно бога
За то, что в наши времена
Волшебников не так уж много.

Затем следуют кокетливые мысли о женитьбе («Женитьбы наши безопасны…»). Сказочная фабула оценивается с точки зрения современности. Далее он делится своим сердечным опытом. Тут же он вступает в полемику с Жуковским. Потом он рассказывает притчу и наконец переходит к повествованию о Ратмире.

На протяжении всей поэмы автор не устает знакомить с собой. Читатель узнает, что поэт отказывается от эпического стиля в духе Гомера, а следует «легкому» тону французского элегика и автора фривольной поэмы «Война богов» Парни. Причем это шутливое признание следует сразу же после того, как Ратмир сел за пир.

Сказочные эпизоды он обильно насыщает современностью, ее бытовыми и культурными приметами. Он и друг Жуковского, и «ветреный» поэт, и любитель театра, живо рисующий любопытную жанровую сценку:

Так иногда средь нашей сцены
Плохой питомец Мельпомены,
Внезапным свистом оглушен,
Уж ничего не видит он…

В поэму вторгается даже литературная полемика…

Порой автор, вспоминая свои любовные приключения и дорогих ему «пастушек», «забалтывается» и решительно обрывает себя. И тут же представляется разочарованным, напуская на себя нарочитое равнодушие:

К чему любви воспоминанье?
Ее утеха и страданье
Забыты мною с давних пор…

Так во всей поэме образ автора рисуется в двух преимущественных тонах: ветреного, беззаботного, шаловливого юноши («мой легкий вздор», «…влюбленный говорун, Касаюсь вновь ленивых струн; Сажусь у ног твоих и снова Бренчу про витязя младого») и разочарованного, искушенного в страстях певца. От любви его влечет к музам, а от поэзии — к любви, и он порой даже досадует на то, что ему вместо любовных наслаждений надлежит петь.

Перебивая фабулу, автор иногда сетует, почему ему не дано воспевать одни чувства взамен других, жалуется на свою поэтическую долю…

В. Коровин

This entry was posted in Литературный мир and tagged . Bookmark the permalink.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.