Московского Малого театра актер Щепкин

3

Двое первых детей Семена Григорьевича и Марьи Тимофеевны Щепкиных умерли младенцами. Тем с большей радостью встречено было рождение третьего. 6 ноября 1788 года, в селе Красном, Обоянского уезда, Курской губернии, где в то время находилась резиденция графа Волькенштейна. Склонный к юмору, Михаил Семенович не преминул в своих «Записках» сообщить забавные подробности его появления на свет, а также раннего детства. «Следуя совету старых людей, — пишет он, — которые придерживались предрассудков, родители мои положили: ежели бог даст благополучно родить — взять встречных кума и куму, несмотря на то, что первых детей крестил который-нибудь из господ. А потому, когда благополучно явился я на белый свет, крестный отец мой был пьяный лакей, а крестная мать — повариха. Однако же, несмотря на встречных кумовьев, повивальная бабка чуть было не испортила всего дела: что-то и как-то плохо перевязала — и я едва не изошел кровью. Но… кто-то во-время рассмотрел беду, и новой суровой ниткой, ссученной вдвое, так сказать, привязали меня к жизни, и благодарю бога — по сие время я не имел причин жаловаться на ее прочность… По прошествии полугода мать моя, по милости господ, отправляясь для услуг, уже брала и меня с собою, и я имел полное право валяться на господских диванах и пользоваться всеми правами ребенка. А если иногда случалось мне быть не очень вежливым, то граф, по обыкновению, ворчал, а графиня от души смеялась. Такая милость, само собою разумеется, рождала зависть во многих матерях, дети которых не пользовались такой честью. Таким образом я рос, быв утешением и родителей и господ».

В дальнейшем Щепкин сообщает различные эпизоды, рисующие его как чрезвычайно забавного, смышленого и сообразительного ребенка, а также окружающую обстановку, причем у читателя складывается вполне определенное впечатление характерной двойственности той атмосферы, в которой он развивался: его и любили, и ласкали, но в общем он словно был на положении любимого и забавного комнатного животного. Даже власть родителей над ребенком была ограничена, и без согласия госпожи отец Миши не мог брать его с собой во время поездок по своим делам управляющего имениями.

Перемена наступила, когда ребенку пошел пятый год: отцу его было назначено переселиться из села Красного на хутор Проходы, расположенный уже в Судженском уезде, в центре графских имений. Графиня первоначально хотела оставить Мишу с матерью при себе, но граф убедил ее отпустить жену к мужу. Тут же, на новом месте, вскоре начались и годы учения будущего артиста: его отдали учиться грамоте у ключника хлебного магазина Никиты Михайловича. «Учился я весьма легко и быстро,— вспоминает Щепкин, — ибо едва мне сравнялось шесть лет, как я уже всю премудрость выучил, т. е. азбуку, часослов и псалтырь; этим обыкновенно тогда и оканчивалось все учение, из которого мы, разумеется, не понимали ни слова, а приобретали только способность бегло читать церковные книги».

Ограниченные педагогические познания ключника не были секретом для Семена Григорьевича; он запросил письмом проживавшего в Белгороде священника, обучавшего в свои студенческие годы сына графа Волькенштейна, на каких условиях может он принять в ученье Мишу. Письма в те времена шли долго. Чтобы сын, между тем, не избаловался в безделье, ему приказано было продолжать посещать школу и «протверживать зады», как тогда выражались, т. е. повторять пройденное.

Это невинное, на первый взгляд, занятие имело для Щепкина довольно серьезные последствия. «Помню, — пишет он по поводу «протверживания задов», — что это мне ужасно надоедало; я наконец стал протверживать с такою быстротою, что только и слышно было: «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых» ¹, — а дальше уж и сам сатана не мог бы разобрать ни слова. Таким образом через четверть часа я оканчивал все, что было задано читать, и отправлялся гулять в лес с ребятишками, оставляя учителя весьма довольным своим учеником. Наконец, как-то отцу моему стало известно о кратком способе моего повторения, и потому он строго запретил мне выходить из школы, пока не кончится общее учение; но я на другой же день, кажется, забыл его приказание. Отец же мой, которому из своего дома видна была школа, нарочно наблюдал за мною, и как скоро увидел, что я навострил лыжи в рощу, отправился и сам туда, наломав дорогой добрый пучок розог, и, найдя меня, порядочно выпорол. По окончании экзекуции, во время которой я кричал во все горло, притащил он меня в школу, разбранил учителя, что он не смотрит за мною, что ребенок совсем избаловался, что читать стал гораздо хуже, и вместо того, чтобы читать, бормочет так, что ничего нельзя понять, и в доказательство тут же заставил меня читать. Я, получив уже привычку, полетел, как говорится, на почтовых, а потому только и могли разобрать «Блажен муж», а далее уж ни слова. Отец остановил меня, велел начать снова, но вышла та же история; потом в третий раз — все то же. Батюшка рассердился, плюнул, топнул ногою и ушел, наказав строго учителю исправить ребенка… Учи-ель… обратил все внимание на исполнение его желания и, чтобы поправить зло, то под обещанием строгого наказания велел мне, читая, останавливаться по точкам… Да для чего же это нужно? Не умея дать лучшего пояснения, он начал мне толковать: «Адже тоби не можно прочитать всего псальма одним духом, то треба и отдыхнуть; от для того святые и праведные, которые сие писали, нароком и поставили точки. А ты б то, дурный, думав, що воны поставили их дарма?» И он очень был доволен, что растолковал мне так ясно, что более, казалось, нечего было и говорить. Но к крайнему его изумлению я и тут нашел кой-что для себя непонятным и, ворча, сквозь слезы сказал: «Помилуйте, да это быть не может! Вот посмотрите, как точки расставлены: вот тут от точки до точки — три слова, а тут — целых десять строк, а их нельзя проговорить одним духом; так это быть не может, чтоб они были поставлены для отдыха». Учитель, видя, что злой дух совершенно овладел мною, не желая входить в состязание с сатаною, как он говорил, — отпустил мне в голову порядочную тукманку, говоря: «Колы ты тым точкам не веришь, так от тоби точка! От сей, мабуть, поверишь?» После такого сильного доказательства я уже навсегда отказался от подобных вопросов».

В изложении Щепкина все это звучит смешно и забавно. Но впоследствии, став актером и даже уже завоевав известность, Михаилу Семеновичу довелось много и много поработать над собой, чтобы избавиться от чрезмерной скороговорки, нажитой им на пресловутом «протверживании задов», причем искоренить ее до конца ему так и не удалось: она подкарауливала и настигала его порою в те моменты, когда, под влиянием переживаемой на сцене страсти, сильного драматического или, напротив, комического чувства, он на мгновение терял над собою контроль. Уже в 1846 году, в зените славы, завоевав всеобщее признание своему высшему артистическому достижению — Городничему из «Ревизора», — он должен был выслушивать от автора «Ревизора», своего друга и горячего почитателя, указания такого рода: «Ваш большой порок в том, что вы не умеете выговаривать твердо всякого слова; от этого вы неполный владелец собою в своей роли. В Городничем вы лучше всех ваших других ролей, именно потому, что почувствовали потребность говорить выразительней».

Лишь заступничеству матери Миша был обязан тем, что отец прекратил наконец эти педагогические эксперименты ключника и отдал его на время, пока тянулись переговоры с Белгородом, к другому педагогу, священнику в графском имении Кондратовке. О нем Михаил Семенович благодушно замечает в своих мемуарах: «Не оскорбляя памяти покойника, я должен сказать, что новый наставник мой был тоже недальнего образования и только в тогдашнее время мог быть священником: что не каждый день повторялось в служении, то он разбирал весьма плохо».

________________________________________________________

¹ Начало первого псалма.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.