Московского Малого театра актер Щепкин

Е. Д. Щепкина (жена М. С. Щепкина)

Портрет работы В. А. Тропинина

9

Столь велико то значение, какое Щепкин придавал встрече с князем Мещерским, в истории формирования своего актерского облика. Конечно, некоторая доля преувеличения и в данном случае должна быть отнесена за счет огненного темперамента Михаила Семеновича. Но именно лишь доля. Громадное значение этой встречи было вполне закономерно обусловлено всей суммой обстоятельств, в каких складывался Щепкин как актер.

Кажется, и нарочно невозможно придумать столь законченную ситуацию для противопоставления правды и фальши, как та обстановка, в которой проходила жизнь Щепкина! Он напоминал человека, одна рука которого погружена в горячую, другая — в ледяную воду. Каждый день, каждый час внятно твердил ему о противоположности двух различных миров, а лично он стоял о д н о в р е м е н н о на почве того и другого. Громадный, со сказочной быстротой растущий сценический талант и общая поразительная одаренность создают ему с детства реальную обстановку фантастической жизни,— то ребенка, ласкаемого полюбившей его графиней, проводящего весь день в барских покоях, то школьника, по пустякам подвергаемого порке, не допускаемого к изучению французского языка. Он лично известен губернатору, получает от него подарки, легко сводит знакомство с губернской знатью, с князьями — и тут же на званых вечерах прислуживает им за столом в качестве расторопного официанта. И может ли кто с большей ясностью и убедительностью видеть и чувствовать всю надуманность, всю фальшь и неправдоподобие той жизни, которую он в качестве актера изображает в обычных пьесах того времени!

Я позволю себе здесь небольшое отступление в сторону. С недавнего сравнительно времени в нашей литературе, вместо прежнего термина «ложноклассическое» или «псевдоклассическое» искусство, термина, кстати сказать, пущенного в обращение Белинским и закономерно содержащего в себе оценочное критическое суждение, стали обычно употреблять термин «классическое», таковое оценочное суждение утративший и притом сглаживающий грань, отделяющую античное искусство от его позднейшего искажения. Мотивы этой замены совершенно непонятны! Если бы, наоборот, прежде об искусстве Корнеля, Расина и их многочисленных эпигонов говорили бы и писали «классическое», а сейчас заменили бы его «ложноклассическим», то дело иное, — это было бы вполне закономерно. Потому что именно для нашего-то времени, для наших вкусов, для людей нашей эпохи оно ложное насквозь, до смешного, а порой и до отвращения. А для далекого прошлого…

Право же, для Екатерины II и всего ее придворного мирка обстановка и персонажи пьес Корнеля и Расина в значительной степени не были ложью. Их собственная жизнь своими формами во многом напоминала тот мир, ходульный, напыщенный и высокопарный, который изображался Корнелем, Расином и их последователями в Европе, в том числе и у нас. Если игнорировать забавность звучания, то они были бы вправе подобного рода искусство называть даже реалистическим! Но для нас это искусство сугубо ложное, и пусть бы не смешивали его, именуя классическим, с искусством Гомера и Горация. Неловкость такого смешения чувствуют многие, о чем свидетельствует недавно изобретенный неуклюжий термин — «классицистическое» искусство, своей неестественностью и громоздкостью и сам заслуживающий названия ложноклассического.

Этим отступлением нам хотелось подчеркнуть всю закономерность того, что реакция Щепкина на простоту и естественность игры князя (по иронии судьбы!) Мещерского была столь глубока и плодотворна. Человек с другой биографией в подобном случае мог бы просто увидеть явление искусства непривычного для него стиля. Но Щепкин, по началу, быть может, и бессознательно, должен был вдобавок испытать чувство освобождения от обмана, от социально враждебного гипноза!

Если встреча с князем Мещерским внесла струю реализма в его понимание сценического искусства, то одна существенная перемена в строе личной жизни Щепкина сделала самую его бытовую обстановку также более реальной, или, точнее, менее искусственной и двусмысленной: в 1816 году силою вещей он был вынужден расстаться с Курском. Дом «благородного собрания», где помещался курский театр, начали коренным образом переделывать, с расчетом закончить это не раньше двух лет. Играть стало негде. Михаил Семенович был глубоко огорчен, но ничего иного не оставалось, как вернуться в деревню к семье. В то время он был уже женат.

Женитьба Щепкина отличалась романтическим характером. Его жена, Елена Дмитриевна (она была всего годом моложе Михаила Семеновича), родом была турчанка. В 1791 году, после взятия нашими войсками Анапы, солдаты, вступив в город, подобрали оказавшуюся каким-то образом среди раненых плачущую двухлетнюю девочку, которую забрали и представили начальству. Ребенок воспитывался сначала у какой-то случайной сердобольной кормилицы, потом у занявшего Анапу генерала Чаликова, далее у какой-то княгини Салоговой, все время переезжая с места на место и занимая положение забавного существа — «полковой дочки», «турчаночки», комнатного развлечения, на которую приходили поглядеть то офицеры, то соседи-помещики: девочка была очень хороша собой, умна, жива и забавна. Когда она подросла, ей то и дело приходилось отклонять всевозможные домогательства посетителей тех домов, где она находила приют. В одного из претендентов на ев внимание, офицера Лосева, она и сама влюбилась, но брак с ним почему-то расстроился. Вообще ее положение, еще более промежуточное и двойственное, чем положение юного Щепкина, было в той среде, где она росла, рискованное: то и дело она становилась жертвой сплетен, мнимыми победами над ней хвастались друг перед другом… Даже и знакомство ее со своим будущим мужем произошло как раз на почве подобной сплетни.

Приятель Щепкина Веригин, повидимому, довольно бездарный учитель, работавший в имении владельцев Михаила Семеновича, как-то похвалился в его присутствии, что у него есть любовница-тачанка. От остро-наблюдательного глаза Щепкина не могло укрыться, что это — пустое бахвальство, и он заявил, что не поверит, покуда не увидит, как они друг с другом обходятся. Условились съездить к «турчанке» (за 25-верст), найдя предлог: они якобы посланы графом Волькенштейном по поводу покупки «духовой музыки» у приютивших девушку очередных «благодетелей». Увидев вместе Веригина и Елену Дмитриевну, Щепкин по ее обращению окончательно уверился, что приятель его солгал, сам же он сразу влюбился в девушку. После их отъезда, пишет Е. Д. Щепкина в своих любопытных воспоминаниях (не изданных), «мне все глаза просмеяли, но между тем и я кажытца не совсем была равнодушна, но я тово не показывала, он же мне Лосева жыво напомнил. И потому я начала здаватца… Один на один не говорили ни слова… Он в то время точной был бесенок». Они еще несколько раз встречались, причем однажды Елена Дмитриевна видела Щепкина и на сцене. Чувство между ними все более крепло, и, когда девушка последовала за своей очередной благодетельницей в Петербург, между ними завязалась переписка, со стороны Щепкина вначале даже примитивно конспиративная: он «тогда писал письмы от Маши женщины. И долго он женским именем писал, покудова я не написала, чтобы писал настоящим именем, ибо многие знают, что я с вашим семейством знакома была. Да и письмы Ево были такие нежные, хто бы прочитал, то сей час бы догадался, что мущина пишет. Он стал и заправски писать».

Когда девушка объявила, что выходит за Щепкина, и собралась к нему ехать, чтобы обвенчаться, то княгиня Салогова «говорила очень много, чтo вышечи за господского человека, ты все должна будишь делать, что заставят, ну например Ево зделают пастухом. И твоя учесть понимаешь какая будит. Я ей тут же сказала: кнегиня, не сокрушайтеся, я себя на все приготовила. Только бы жыть с любимым человеком, я все буду выносить с терпением. Ибо сколько я Ево люблю и жыть без нево не могу. Все равно я не пережыву, когда за нево не выду» ¹. Такими же влюбленными друг в друга они остались на всю жизнь. Все мемуаристы единодушно свидетельствуют, что брак Щепкиных был на редкость счастливый. Поженились они в 1812 году. Молодая женщина — совершенная красавица — сразу прониклась интересами мужа, умело вела нелегкое домашнее хозяйство (в Москве за их обеденный стол никогда не садилось меньше двадцати человек!), с большим тактом и любовью воспитывала детей. Михаил Семенович (переживший свою подругу на четыре года) нежно называет ее в своих письмах «Алешей», делится с ней своими радостями и огорчениями.

Однако, как ни был счастлив Щепкин в своей семейной жизни, долгое пребывание в деревне, бесперспективное в театральном отношении, мучило и томило его невыразимо: «Я был совершенно уничтожен», — характеризует он свое душевное состояние, очутившись вне сферы сценической деятельности. Как вдруг среди лета приходит письмо от бывшего содержателя курского театра Барсова, где тот извещает, что получил приглашение на работу в харьковский театр к Штейну, видному провинциальному антрепренеру, и что Штейн просит его пригласить еще кого-нибудь для комических ролей, — так вот не согласится ли Михаил Семенович ехать с ним в Харьков.

«Мысль, что я буду играть в Харькове, — вспоминает об этом моменте Щепкин, — приводила меня в восторг. Я знал, что в Харькове театр давнишний; и к тому же там университет, поэтому публика должна быть образованнее, следовательно, и требования от актеров гораздо большие. Это последнее обстоятельство, при всей моей радости, внушило мне и некоторое чувство страха, — словом, я начал было робеть. Потом вспомнил, что из харьковской группы у нас уже был актер Мурашкин, который с неба звезд не хватал; кроме того, я видел лучшего харьковского драматического актера Геца, который проездом играл в Курске; в нем было много хорошего, но вообще он был ниже нашего Барсова. Сообразив все это, я немного приободрился и, разумеется, не теряя времени, отпросился у графини Волькенштейн, с маленькой гордостью объясняя ей, что меня приглашают на харьковскую сцену. Она отпустила меня и шутя прибавила: «Смотри, не срамись!» Отцу и матери было лестно, что из всей труппы Барсов пригласил меня: стало быть, я что-нибудь да значу. Даже жене, несмотря на разлуку, такое приглашение было не неприятно. Итак, поцеловав у родителей ручки и получив от них напутственное благословение с прибавкою двух рублей медными деньгами, перецеловав жену и детей, в первых числах августа отправился я в Курск, чтобы оттуда уже вместе с Барсовым ехать в Харьков. В Харьков мы приехали 15 августа и остановились в квартире актера Угарова».

 
¹ Оставляем орфографию подлинника, чтобы читатель имел точное о ней представление. В дальнейшем мы будет ее исправлять.
 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.