Московского Малого театра актер Щепкин

При всем том, однако, Щепкин иногда по-своему реагировал на чрезмерную неразборчивость администрации при распределении ролей. Об одной его изобретательной уловке рассказывает в своих неизданных мемуарах брат артиста Абрам Семенович.

«Страстный балетоман, Штейн, учитель фехтования, заметив, что Щепкин способен был и к комическим и к драматическим ролям, заключил, что он может быть также пригоден и к балету.

Он приготовил в это время балет под названием «Осада и взятие какой-то крепости». Для этого требовалось много действующих лиц, поэтому он и пригласил к участию и г. Щепкина. «Вы ни о чем не беспокойтесь, — говорил он, — только стойте на сцене и отбивайте удары, которые будут наносить осаждающие; я сам буду стоять на лестнице против вас и нападать на вас, а вы отражайте мои удары вот так! — и показал при этом, как надобно отражать удары. — А когда нужно будет взойти на стену, я тогда легко буду выбить (sic) у вас из рук оружие; вы однако же старайтесь держать его крепко и не поддаваться: оно само будет выпадать». Г. Штейн так твердо убежден был в своем фехтовальном искусстве, что нисколько не сомневался исполнить все это и на самом деле.

На репетиции, действительно, это хорошо сошло с рук; но во время представления вышло совсем иначе. Как г. Штейн ни силился выбить оружие у г. Щепкина, тот не уступал. А между тем, по ходу представления, он должен был уже взойти на стену. Тогда Штейн с досадой сказал:

—      Бросайте вашу саблю.

—      Как можно, — возразил Щепкин, — вы сами говорили, чтобы я не поддавался.

—      Все равно, — сказал с досадой Штейн, — я вас буду обезоружить и наказать (sic).

—      А я столкну лестницу, где вы стоите. Вот, видите ли?

И в самом деле Щепкин показал, что ему легко это сделать. Г. Штейн молча начинает с бешенством наносить удары, чтоб обезоружить его, — ничто не берет. Наконец в других местах вскочили на стену, водрузили знамя и оттеснили Щепкина. После этого г. Штейн несколько дней с досады не говорил с ним ни слова и уже более никогда не приглашал его участвовать в балете».

Кое в чем, однако, переезд Щепкина в Харьков все же имел положительное значение для его актерской судьбы.

Начать с того, что здесь, на новом месте, он не был под рукой у своих владельцев Волькенштейнов. На каких условиях был он ими отпущен, нам неизвестно; вероятнее всего, что на определенный оброк. Но во всяком случае здесь уже его не могли в любую минуту вытребовать из театра и приказать выполнить ту или иную работу, никакого отношения к театру не имеющую: от работы официанта на званом обеде до писарской, секретарской, землемерной и т. д., — амплуа Щепкина и вне театра были многообразны. Уже одно это давало ему возможность большего сосредоточения на театральной работе, не говоря о лучшем моральном самочувствии.

Затем, при всех недостатках харьковской трупы, она имела в своем составе двух актеров, влияние которых на Щепкина, — и это было особенно благоприятно, — шло по той же линии, как и влияние князя Мещерского: актеров Угарова и Павлова.

Свои «Записки» Щепкин писал, уже хорошо зная весь артистический мир страны. Это не помешало ему категорически в них заявить:

«Угаров был существо замечательное, талант огромный. Добросовестно могу сказать, что выше его талантом я и теперь никого не вижу. Естественность, веселость, живость, при удивительных средствах ¹, порожали вас, и, к сожалению, все это направлено было бог знает как, все игралось на авось! Но если случайно ему удавалось попадать верно на какой-нибудь характер, то выше этого, как мне кажется, человек ничего себе создать не может. К несчастию, это было весьма редко, потому что мышление было для него делом посторонним, но за всем тем он увлекал публику своею жизнью и веселостью…» Коснувшись далее характеристики Угарова как человека, Щепкин заключает: «Но оставим его; я не могу высказать и половины того, что было в этой замечательной личности. Прибавлю только, что потом, несмотря на все его недостатки, я всегда любил его как человека и уважал как талант. В своих записках я часто буду еще обращаться к Угарову и передам о нем все, что знаю».

К сожалению, и это намерение, как и многие другие замыслы Щепкина, связанные с его «Записками», не было осуществлено. Но и приведенных строк достаточно, чтобы почувствовать, какое сильное впечатление вынес Щепкин от своих встреч с Угаровым. По вопросу же о возможном влиянии последнего на Щепкина следует отметить, что не случайно, конечно, он начал перечисление сильных сторон игры Угарова с «естественности», — это тот самый талисман, который впервые блеснул перед ним в игре князя Мещерского: «каждое слово его своею естественностью приводило меня в восторг».

Что касается актера Павлова, то о нем в «Записках» не сказано ровно ничего, тоже, вероятно, лишь потому, что до него у Щепкина, так сказать, «руки не дошли», и сведения о нем мы черпаем из других источников. Во всяком случае, известно, что игра его отличалась именно простотой и естественностью.

Трудно с уверенностью судить о том, каковы были связи Щепкина с харьковской публикой, в частности с университетскими сферами, внушавшими, как мы знаем, молодому артисту не только определенные надежды, но и почтительный страх. По имеющимся скудным материалам следует, пожалуй, заключить, что они были преувеличены, но не напрасны. Все же в Харькове существовала кое-какая пресса, были причастные к литературе люди, особенно из украинских сфер, было больше пищи для жадной и острой наблюдательности Щепкина, для его обширного ума.

Однако важнейшим из того, на что Щепкин, отправляясь в Харьков, не мог, конечно, рассчитывать, было то, что здесь он завоевал прочную опору для своего давнишнего стремления вырваться из крепостного состояния.

 
¹ Напоминаем, что так называли в те времена природные данные актера: голос, внешность и т. д.


 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.