Московского Малого театра актер Щепкин

Кричащее противоречие, лежавшее в основе крепостного театра: раб служит свободному искусству, — в иных работах несколько сглаживается и смягчается ссылками на пресловутую Парашу Жемчугову, дочь кузнеца, крепостную блестящего графа Шереметева, восхищавшую европейских венценосцев своим сценическим искусством и ставшую в конце концов «законной супругой» своего сиятельного владельца. Ссылаются на Щепкина, прошедшего славный путь от графского официанта до знаменитого преобразователя русского театра, его украшения и гордости. Указывают на известную «пушкинскую» Семенову, впоследствии княгиню Гагарину и т. д. Не всегда в этих работах прямо высказывается мысль, что в конце концов талант торжествует, но, и не высказанная, она сквозит достаточно ясно. Между тем, буквально любая биография крепостного актера при внимательном ее изучении не дает повода для подобного рода заключений. Судьба Жемчуговой с не обыкновенной выразительностью свидетельствует о другом: о силе сословных предрассудков — и только. Жемчугова была и талантлива, и собой прекрасна. Граф Шереметев любил ее по-настоящему — сильно и глубоко. Обладатель несметных богатств, он был независим. И все же лишь перед смертью Жемчуговой он отважился повенчаться с нею и назвать ее своей женой. Не нужно обладать пылким воображением, чтобы представить себе, в каком, по тем временам, двусмысленном, фальшивом, драматическом положении прожила целую половину своей жизни эта талантливая крепостная актриса! А Семенова! Ведь ее театральный «успех» увенчался не только княжеским титулом, но и вынужденным прекращением блестящей сценической деятельности! Что же касается Щепкина, то мы еще увидим, что, при счастливом для крепостного актера стечении обстоятельств, судьба его висела буквально на волоске, он был на грани гибели и выбрался лишь после долгих и тяжелых мытарств, навсегда оставивших свой след в душе артиста.

Нам сейчас надо сделать громадное усилие, чтобы перенестись в кастовую психологию людей крепостной эпохи. Вот почему, наряду с преднамеренным обелением прошлого по чисто политическим реакционным мотивам, эта кастовая психология порою и в порядке добросовестного заблуждения, подменяется указаниями на безликую судьбу, на существование злых и добрых господ.

А между тем, «добрых» господ не было и быть не могло, потому что извращены были самые критерии добра и зла. Злыми, по существу, были и самые «добрые», потому что с молоком матери всасывалась идея существования резко различных «пород» людей — господ и рабов, — и весь психический облик человека складывался с младенческих лет в соответствии с этой идеей. Такие фигуры, как ненавистник рабства Радищев, в этой крепостнической монолитности были менее чем каплей в море.

Ясно, просто и при этом тонко высказана правда о так называемых «добрых» крепостниках скромным работником провинциальной прессы В. И. Снежневским, долгие годы усердно изучавшим «доброе старое время» Нижегородского края. Среди опубликованных им исторических материалов и документов большой интерес для истории крепостного театра представляют данные о нижегородском театре князя Шаховского — одном из наиболее значительных в ряду подобных. О нем писали не раз. В частности, Вигель указывал, что князь Шаховской преследовал единственную цель — коммерческую выгоду. С этим как-то не вяжутся сообщаемые им комические подробности о внутреннем распорядке театра. Так, например, по соображениям благопристойности актер не должен был приближаться к актрисе менее чем на аршин; освещался театр так скудно, что посетители приносили с собой свечи и даже лампы! Снежневский справедливо склонен усматривать в описании Вигеля карикатуру. Боборыкин, — сам нижегородец и завзятый театрал, — дает в общем довольно высокую оценку труппе, особенно отдельным артистам. По поводу одного из них писатель заявляет, что различные моменты его игры, по истечении двадцати лет, стоят «в нетронутой свежести» перед его глазами. Нельзя не согласиться с Снежневским, что для достижения таких результатов необходима была любовь к делу со стороны организатора. Сам князь жил весьма скромно, театр же был поставлен на широкую ногу, реквизит был богатый и т. д.

А далее мы читаем: «Князь, по отзыву его крепостных артистов, был крайне добрым человеком, но и этот добрый человек не задумывался в случае провинности артиста посадить его, только что воплотившего на сцене роль Скопина-Шуйского, Юрия Милославского, на цепь в стул, надеть на него рогатки, а то и высечь. Уж таково было время и таковы были нравы. Даже просвещенные люди того мрачного времени не могли освободиться от господстовавших взглядов на крепостного как на вещь. Из моего раннего детства мне отчетливо припоминаются рассказы старого крепостного повара бывшего министра просвещения А. С. Норова ¹ как его за малейшую оплошность в кулинарном деле подвергал господин телесным наказаниям или иногда заставлял перекидывать за забор сотни пудов земли».

И то заключение, к которому приводят Снежневского эти не вмещающиеся в нормальное человеческое сознание противоречия, может служить настоящей путеводной нитью, когда мы стараемся проникнуть в сложный мир души крепостного актера: «Для нас теперь совершенно непонятно, какую бездну терпения, какие нечеловеческие силы нужно было иметь таланту, художнику, человеку с тонко развитым чувством, чтобы в положении раба не только развить в себе художественное дарование, артистические таланты, но даже сохранить образ человеческий».

А. А. Стахович в книге «Клочки воспоминаний» рассказывает со слов своего зятя П. А. Дубовицкого, что тот видел у его деда за званым обедом слугу Карпа, который подавал блюда с рогаткой на шее, и «никто из гостей не только не возмущался, но даже не находил странным этот шейный убор. После обеда сняли рогатку, и Карп исполнял соло, или участвовал в квартете Бетховена, играя первую скрипку с московскими музыкальными знаменитостями двадцатых годов… и всех восхищал своей игрою!»

Не «только в этику, но и в эстетику крепостничество вносило какое-то гнусное извращение! Пыляев описывает в «Полубарских затеях» спектакль в пензенском крепостном театре помещика Гладкова: «Возгласы сценичные смешивались с возгласами Гладкова… Часто по окончании какого-нибудь явления Гладков на виду всех бурно срывался с своего места и грозно летел на сцену. Все знали, что этот неистовый полет имел целью немедленную расправу с артистом или артисткой посредством пощечин и зуботычин. После подобной расправы действующее лицо появлялось на сцену с раскрасневшимися щеками и заплаканными глазами».

 
¹ Академик, видный лингвист, автор многих литературных трудов, либерал, сторонник смягчения цензурного режима, «добрый, отзывчивый, проникнутый хорошими стремлениями», по отзыву многих современников, человек.
 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.