Московского Малого театра актер Щепкин

13

Каждое слово в этом кратком заключении представляется умышленно приуроченным к эпопее борьбы Михаила Семеновича Щепкина за освобождение от тяготевших на нем цепей крепостного раба.

Мы оставили его в 1816 году в Харькове профессиональным актером частной труппы, — положение, к которому он издавна стремился, потому что оно давало ему максимум независимости от своего владельца, а также, повидимому, и в силу соображений материального свойства: нами уже было указано, что его отец лишился благоволения графа Волькенштейна за свою попытку добиться освобождения, как внук незаконно закрепощенного, и был устранен с поста управляющего имениями. Таким образом, забота и об отцовской семье в значительной степени легла на плечи Михаила Семеновича, а в качестве полусвободного актера-професснонала он мог, разумеется, с большим успехом устроить свое благосостояние, чем в качестве крепостного актера помещичьего театра.

Не следует, однако, представлять себе в радужных красках и то положение, которого он достиг. Много-много лет спустя Щепкин в своих «Записках» так выразился по поводу любезного приема, оказанного ему с группой актеров московским генерал-губернатором князем Голицыным: «были тут в первый раз в жизни приняты не как актеры, а тоже как люди», — и это одно отлично характеризует тогдашнее положение актера со стороны моральной. Если вообще к представителям искусства относились в ту пору полупрезрительно (что испытывал на себе даже Пушкин, несмотря на прижизненную славу гениального поэта и на свое «шестисотлетнее дворянство»), то чего мог ждать актер, когда в массе своей актерская среда состояла из крепостных? Как мы видели, Щепкин совмещал свою работу актера с обязанностями лакея; что же касается актрис, то одновременное положение горничной у госпожи или гаремной наложницы у барина отнюдь не было редкостью. Где здесь было выработаться уважению к личности актера! Даже в столицах первоклассным артистам в качестве поощрения кидали на сцену во время игры кошельки с деньгами, подарки. Провинциальные труппы по необходимости вели кочевой образ жизни, ездили по ярмаркам. П. М. Садовский вспоминает, как приходилось ему с труппой играть в балагане, освещаемом двумя сальными свечами, перед единственным зрителем, трактирщиком, который за это монопольное право расплачивался ужином для труппы. Случалось, что представление приходилось ему не по душе. Тогда он прерывал игру на середине и заставлял увеселять себя хоровыми песнями…

Относительно деятельности труппы Штейна, в составе которой находился Щепкин, известно, что она также бывала вынуждена кочевать по окрестным ярмаркам, но вообще сведения о ней и об ее деятельности дает нам не периодическая пресса, весьма скудная в те времена, не мемуары современников, а, как ни странно это покажется, беллетристическое произведение, написанное много позже. Мы имеем в виду рассказ графа В. А. Соллогуба (автора некогда нашумевшего «Тарантаса») «Собачка», о котором Щепкин так отозвался в своих «Записках»: «Она («Собачка») писана из моего рассказа, и все было в действительности так, как описано». Сличение некоторых эпизодов из «Собачки» с изложением их же в «Записках», например эпизода с похищением Дон-Жуана фурией, не оставляет сомнений, что Соллогуб не просто использовал устные рассказы Щепкина, а записал некоторые из них почти дословно.

Тема «Собачки» — обличительная, в духе произведений «натуральной школы»: грубые нравы тогдашнего чиновничьего мира, наглое взяточничество и т. д. Фабула такова. Супруге городничего понравилась болонка, принадлежащая примадонне кочующего театра, приехавшего в город на ярмарку, и она вынуждает своего мужа во что бы то ни стало добыть ей эту собачку. Но примадонна и слышать не хочет, — собачка ей дороже всего на свете. Начинается жестокий турнир из-за собачки между содержателем труппы и городничим, хотя до этого они были давние приятели. Побеждает, конечно, городничий: городской архитектор объявляет накануне спектакля, который сулил богатый сбор, что сарай, приспособленный под театр, грозит рухнуть, и опечатывает его. Актеры, попадают в отчаянное положение. Делать нечего, они силой отнимают собачку у примадонны и вручают ее городничему.

Рассказ изобилует живыми, сочными штрихами и до сих пор читается с интересом. Для биографии же Михаила Семеновича он имеет исключительный интерес, давая точное, повидимому, изображение труппы, в которой подвизался молодой Щепкин, быта актеров, условий, в каких протекала их деятельность, и, что особенно ценно, в двух-трех местах автор изображает здесь внутренний мир самого артиста в молодости, несомненно, с его же слов. В какой мере изображение в этом рассказе близко к действительности, видно хотя бы из того, что немец Адам Адамыч Шрейн и поляк Осип Викентьевич Поченовский, режиссеры кочующей труппы в «Собачке», представляют собой почти не завуалированные изображения подлинных режиссеров харьковской труппы — немца Ивана Федоровича Штейна и поляка Осипа Ивановича Калиновского, даже фамилии которых лишь слегка изменены.

Очень характерна бытовая картинка въезда кочующей труппы в город. Впереди — бричка, в которой восседают оба хозяина труппы, следом за ними — «огромная фура, заложенная двумя волами и вся заваленная декорациями, изображающими леса, храмы, комнаты, к сожалению, во многих местах до того размытыми дождем, что иной лес походил на комнату, а иная комната — на лес. Волами правил семидесятилетний парикмахер труппы, обучавшийся некогда своему искусству в Петербурге у камердинера датского посланника. Этот парикмахер исполнял, в случае надобности, и роль актера с речами или без речей, как случалось; но играть он не любил, потому что это мешало восхищаться взбитыми им тупеями… Посреди декораций и разных коробов ежились кое-как три женщины: одна удивительно толстая и старая, в душегрейке, с повязанным на голове платком, исполнявшая преимущественно роли испанских королев; другие обе, также одетые по русскому мещанскому обычаю, были не что иное, как первая певица, выключенная из московского хора за негодность, и первая танцовщица, во время оно танцовавшая изрядно до тех пор, пока не вывихнула ноги. За фурой ехала парой телега, на которой сидели еще две женщины, годные на все роли, и три актера, в тулупах: благородный отец, злодей и машинист, исполнявший комические амплуа. Кругом этого шествия толпилось просто пешком еще несколько молодых людей, попавших на жалкое поприще странствующих актеров кто от бедности, кто от пьянства, а двое из них и по любви к искусству. Молодость везде страждет каким-то беспокойством, всегда увлекается самыми грубыми обманами и, по недостатку других искушений, находит даже какое-то обманчивое очарование в ободранной сцене провинциального театра. Но укорять ее в заблуждениях не следует. Этому-то беспокойству, этому юношескому волнению мы обязаны тем, что люди даровитые не погибают в тени, а выходят наружу, образовываются, совершенствуются и делаются, наконец, достоянием народной славы».

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.