Московского Малого театра актер Щепкин

Тот, кто знаком и с творчеством графа Соллогуба и со строем мыслей Щепкина, едва ли усомнится в том, что эта тирада о благородном беспокойстве молодости внушена автору рассказа Михаилом Семеновичем. И, конечно, не случайно непосредственно за этим инкогнито появляется в рассказе и он сам — набросок его моральной и творческой личности:

«И в этом обществе бродяг находился тогда человек, молодой еще, но уже далеко обогнавший всех своих товарищей. В душе его уже глубоко заронилась любовь к истинному искусству, без фарсов и шарлатанства; и уже тогда предчувствовал он, как высоко призвание художника, когда он точным изображением природы не только стремится к исправлению людей, что мало кому удается, но очищает их вкус, облагороживает их понятия и заставляет понимать истину в искусстве и прекрасное в истине».

Излагая в рассказе эпизод с собачкой, автор попутно, — и тоже, несомненно, со слов Щепкина, — рисует невеселую и типичную для тех времен картину существования провинциальных актеров. «Закрытие театра, — пишет он по поводу угроз городничего, — не только лишало режиссеров ожидаемых барышей, но и целую труппу дневного пропитания. Читателю, может быть, неизвестно, какими скудными средствами существуют провинциальные театры и что значит для них ярмарочное время. Нередко из-за грязных кулис выглядывает безобразная нищета со всеми ее последствиями: с голодом, с болезнью, с безыменными мучениями. Нередко бедный актер истощает последние свои силы для забавы публики, чтоб достать кусок насущного хлеба, чтоб купить немного дров и согреть мерзнувшее семейство. Труппа Шрейна и Поченовского подлежала той же горькой участи, полагая все надежды свои о годовом существовании на сборы ярмарочного времени. А покамест все действующие лица были наняты в долг, костюмы, хотя и незавидные, были собраны кое-как также в долг, квартира была нанята также в долг, харчи отпускались также в долг. Все это, разумеется, в ожидании будущих благ, на счет грядущих доходов. И если театр запирался — долги оставались неоплатными, Дон-Жуан попадал в острог, любовницы, злодеи и комики должны были просить милостыню на большой дороге, чтоб не умереть голодной смертью».

Значительный интерес для уяснения себе взглядов Щепкина на тогдашнюю, сверху донизу насквозь прогнившую чиновную среду, — взглядов, нашедших свое выражение в тех творческих образах, которые артист воплощал на сцене, представляет явно продиктованное Щепкиным Соллогубу мудрое поучение, с каким городничий обращается к режиссеру на примирительной пирушке уже после того, как проделал над ним «пример», т. е., чтобы другим не повадно было проявлять непослушание, получил от него не только собачку, но сверх того и штраф в тысячу рублей. «Запомни, — говорит он, — мой совет: не надейся на других и кончай сам всякое недоразумение. Вот, например, у тебя дело с городовым: с городовым и кончай: это тебе будет стоить синюю ассигнацию и два стакана пуншу. Не захочешь, пойдешь к частному, там уж подавай беленькую, да ставь шампанское. Выше пойдешь — там уж пахнет сотнями, а дело все-таки кончит тот же городовой, и все за ту же синюху, да за два стакана пуншу. Так уж лучше ты и кончай с ним. Поверь мне, братец, я друг твой и желаю тебе добра. Вот не послушался ты меня и сам теперь не рад, и меня, приятеля, старого друга, принудил поступить строго».

И совершенно закономерно (разумеется, и на этот раз пером Соллогуба водил Щепкин) в описание игры уже знакомого нам «молодого человека» вторгается отзвук чувств, рожденных созерцанием прошедшего перед его глазами грубого произвола: «Вечером театр был снова полнехонек. Объявленный спектакль удался совершенно, и никакого несчастия не воспоследовало, Молодой человек, о котором упомянуто в начале сего рассказа, как-то странно вдохновился всем тем, что он видел в течение целого дня. Он играл комическую роль приказного! и играл с таким одушевлением, выразил с такою истиной смешную безнравственность его понятий, что зрители смеялись целый вечер до упаду, а разошлись, однако, с чувством какой-то глубокой грусти, тяжкого негодования».

Это, конечно, тот знакомый нам по Гоголю, Салтыкову, Чехову «высокий класс» гражданского смеха, сквозь который великие мастера умеют делать зримыми «незримые миру слезы».

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.