Московского Малого театра актер Щепкин

Тиски рабства на Щепкине разжимались с мучительной медлительностью: только 21 ноября 1821 года получил он наконец от Репнина долгожданную отпускную!

Но и это еще не все. Отпускную Щепкин получил лишь на себя, жену и двух старших дочерей. Что же касается прочих членов его большой семьи — родителей, братьев и др. — то они были оставлены закрепленными за Репниным как бы в залог, впредь до покрытия Щепкиным личных расходов князя по его выкупу!

По имеющимся сведениям, Щепкин просил князя выдать отпускную остальным членам семьи под залог векселей, с выплатой долга в течение четырех лет, по тысяче рублей в год, но по причине недостаточной кредитоспособности артиста ему в этом было отказано…

Выручил Щепкина известный украинский историк Д. Н. Бантыш-Каменский, служивший в те годы в канцелярии Репнина: он выдал князю поручительство на Щепкина, после чего и «прочее» семейство получило отпускную.

В часто цитируемых нами «Записках» Щепкина глава, посвященная истории его выкупа, — самая последняя. Это, собственно, только отрывок со всеми следами незавершенной и непроверенной работы, относящейся притом ко времени, когда память, некогда острая и обширная, стала сильно изменять дряхлеющему артисту.

Ценность этой главы не в фактической стороне истории выкупа, — она изобилует в «Записках» неточностями, и мы выше постарались изложить ее по документальным данным. Ценность этой главы в самом тоне автора, сохранившем в себе на протяжении почти полувека горечь обманутой надежды, — горечь, всю остроту которой мы поймем, вспомнив, что Михаил Семенович был не только очень добрый, но и благодушный, нередко чрезмерно благодушный человек.

Вот выдержка из этого отрывка:

«В исходе 1818 года, кажется, в декабре, Котляревский известил меня, что все кончено и купчая крепость прислана князю.

Эта весть так меня озадачила, что я не скоро собрался с духом спросить, какая крепость, — ведь меня князь выкупал, а не покупал? Наконец, решился спросить и в ответ услышал вот что:

—      Это, — говорит, — сделано по необходимости. Опекун спрашивал разрешения для продажи, следовательно, и акт должен состояться в такой же форме; к тому же князь своих прибавил 3000 р., которые ты обязан, разумеется, заслужить.

—      Что же, — говорю я, — отца с семейством надо привезти в Полтаву, то попросите князя, чтоб он написал к опекуну, чтоб он хотя ссудил подводами для перевозки моего семейства, а то в настоящем моем положении я не имею средств, а и жить на два семейства тяжело, ибо, по совершении купчей, отец мой, вероятно, лишится тех пособий, которые получал от имения, как и вообще все дворовые люди.

—      Об этом я, — говорит, — скажу князю.

—      Да попросите, пожалуйста, чтобы до весны не лишали его, потому что тотчас нельзя ему отправиться. У него было хозяйство, скот, лошади, пчелы, — все это надо продать, хотя за бесценок.

—      Хорошо, это все князь напишет.

И вот я, вместо свободы, опять крепостной, с тою только разницей, что прежде отец получал от управляющего делами, по назначению бывших господ, хлеб, крупу, дрова, сено и жил в своем доме, а теперь все это будет на моих руках: отец, мать, брат, четыре сестры, племянница, потом я с женой и тремя детьми, что составит несчастное число 13. Какой из этого будет выход, — один бог разгадает. Подумаю, что при двух тысячах жалованья, которое я получаю с 13-ю душами семейства, я никогда не выплачу князю 3000 р. Хотя в Полтаве жить и не дорого, но все этих денег не достанет на содержание семейства: одна квартира с дровами, потом работница, 500 р., потом, на 13-ть человек чайку, сахарцу, потом пища, обувь, одежда. Ну, думаю, у меня жена мастерица жить, сестры будут помогать, — бог даст, как-нибудь проживем, а в будущем что бог даст.

И еще добросовестнее стал заниматься моим делом и более подумывать о том, что играешь…

Наконец, пришла весна, семейство отца перевезено в Полтаву, не на подводах, а отец мой нанял извощиков и, — как продал все хозяйство, по скорости хотя и очень дешево, — и у него были деньги, чем заплатить, и мы устроились по-маленьку хозяйством.

Брата, который взят был из уездного училища, в скорости поместили в гимназию, по ходатайству директора Котляревского, и пошла наша жизнь тянуться самым недостаточным образом…»

А. С. Щепкин, чуждый смягчающему благодушию своего старшего брата, совершенно в ином тоне отозвался в своих неизданных воспоминаниях о перипетиях выкупа. Отметив, что собранные на выкуп Михаила Семеновича деньги таинственным образом частично растаяли в канцелярии генерал-губернатора, А. С. продолжает:

Таким образом начала открываться понемногу канцелярская тайна со всеми грязными, подлыми и низкими проделками, составлявшими обыкновенную пищу канцелярских чиновников того времени. Тут разъяснилось наконец, что дело об освобождении семейства г. Щепкина из крепостного состояния превратилось в продажу его князю Репнину, или, лучше сказать, сделано было освобождение из одной тюрьмы, чтобы заключить в другую.

Г-ну Щепкину тогда же дали знать, — продолжает рассказывать брат артиста, — что освобождение его с семейством превратилось в продажу его; но когда он стал высказывать опасения свои по этому случаю, то ему тотчас же приверженные его сиятельству люди объяснили, что он напрасно беспокоится. — Вы сами знаете, г. Щепкин, — говорили ему, — что князь во всех отношениях честный и благородный человек; разумеется, он никак не позволит себе употребить во зло свою власть и тотчас же по совершении купчей выдаст отпускную».

Автор цитируемых мемуаров предается горьким и саркастическим размышлениям по поводу проявленных князем «честности и благородства», обратившихся, по его выражению, в «тонкую хитрость и необыкновенно вязкую силу притязания».

«Честный и благородный человек, — замечает А. С. Щепкин, — как скоро выгоды его потребуют завладеть вашей личностью, немедленно опутает вас всеми тонкими нитями честности своей и, наверное, погрузит вас по шею в своем вязком и топком благородстве, а пожалуй, и совсем окунет в нем: выбирайтесь потом, как сами знаете… В прежние времена благородному человеку, владельцу нескольких сот душ, ровно ничего не значило накинуть на какого-нибудь бедняка аркан и заарканить его к себе в кабалу, чтоб приобресть лишнего человека для услуг своих; и все это делалось с полной уверенностью, что он приютил бедного человека, помог ему в горе, следовательно он должен быть вечно признателен ему и благодарен за его милости. Точно таким образом заарканили и деда г. Щепкина Григория: он был сын священника, имел прекрасный голос. Но один из благородных и уважаемых особ, услыша его поющим на крылосе во время обедни приятным мелодическим голосом, не усомнился нисколько накинуть на этого 10-летнего мальчика аркан и закрепостить его потом. А сын этого несчастного, т. е. отец г. Щепкина, за желание свое освободиться из крепостного состояния, испытал такие страшные гонения и преследования, что даже трудно поверить, как он мог перенести все эти невзгоды».

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.