Московского Малого театра актер Щепкин

То же предположение подсказывается хронологией событий. Наиболее вопиющее и необъяснимое промедление Репнина в деле освобождения Щепкина приходится на промежуток с осени 1820 по осень 1821 года. Но это как раз то время, когда нарастало недовольство в полтавской труппе. Раздраженное письмо Репнина написано в исходе мая 1820 года. Повидимому, оно не возымело успеха, брожение не прекратилось, и год спустя, весной 1821 года, на одной из репетиций разыгрался скандал. Примадонна Преженковская заявила, что отказывается работать, к ней присоединились многие другие, и, наконец, было объявлено о прекращении спектаклей. Знаменательно, что на прощальном спектакле публика с такой энергией потребовала, чтобы Щепкину был дан бенефисный спектакль, что администрация вынуждена была это требование исполнить, причем в изложении данного эпизода определенно улавливается, что публика была осведомлена о несправедливом отношении администрации к любимому актеру и что своим требованием она именно протестовала, а не исправляла случайное упущение театральной дирекции.

Итак, полтавская труппа распалась, актеры разъехались кто куда. Михаил Семенович, списавшись с давнишним своим режиссером Штейном, державшим театр в Туле, переехал к нему. Однако этот тульский этап творческого пути Щепкина был весьма непродолжителен, чем, быть может, и объясняется чрезвычайно слабый след, оставленный им в театральной литературе того времени. Таким образом, почти непосредственно от украинского (харьковского и полтавского) периода жизни великого артиста мы вступаем в заключительный — московский.

Переход Михаила Семеновича на сцену московского театра, обозначивший важнейший этап в его творческом росте и в его артистической деятельности, является, кстати сказать, необычайно яркой иллюстрацией того, как скромна была доля собственно «случая» в том, что благоприятные обстоятельства не проходили для Щепкина впустую.

Верстах в пятидесяти от города Ромны расположено было имение некоего Головина, чиновника, состоявшего при известном в свое время Ф. Ф. Кокошкине, драматурге, актере, заведующем репертуарной частью императорских театров в Москве, а с 1823 года и директором их, человеке энергичном и серьезно заботившемся о процветании театрального дела. В начале двадцатых годов XIX века, когда Головин собирался на лето в свое имение, Кокошкин, находясь в театре, разговорился со своим подчиненным и, заявив, что желает «приобретать новые таланты для театра», обратился к нему с прямой просьбой: «Ты бываешь в губернских городах, на ярмарках… Потрудись, отыщи!»

Далее Головин продолжает: «По приезде в поместье я отправился на Ильинскую ярмарку в Ромнах, от нечего делать иду в театр и между разглагольствующими из труппы антрепренера Штейна встречаю на сцене… кого?.. Михаила Семеновича Щепкина!!! Не верю глазам! Да как это? Уродливый сарай, занавес в лохмотьях, кое-как намалеванные кулисы, грязный, неровный пол, оркестр, не всегда вникающий в мелочные подробности бе-каров и бе-молей, господа и госпожи «какие-то уроды с того света», говоря стихами Грибоедова, — и Михаил Семенович Щепкин!.. Альфа и омега вместе! Михаил Семенович играл в пиесе «Опыт искусства», в трудной роли: то мужчиною, то женщиною. В тысяче видах этот Протей заблистал передо мною, как драгоценный алмаз, всеми своими гранями!.. Возвратясь на квартиру, в беленую мою хатку, я не мог уснуть во всю ночь и с первым рассветом послал просить к себе Щепкина. Михаил Семенович приходит, мы знакомимся; я завожу речь о замечательном его таланте, именем Кокошкина предлагаю ему вступить в московскую труппу…»

Кокошкин решил проверить восторженный отзыв Головина и с этой целью отправил своего помощника, известного писателя Загоскина, в Тулу, куда тем временем переехал с труппой Щепкин. Доклад экспансивного Загоскина был столь же краток, как и выразителен: «Актер — чудо-юдо, но просит много денег, ссылаясь на свое большое семейство». Тут уж и Кокошкина оставили всякие сомнения, и он ответил Загоскину: «Ничего не жалей, все, что требует, давай, только не упусти сокола и вези скорее ко мне». Переговоры Щепкина с Загоскиным закончились согласием артиста переехать в Москву.

Случайно здесь только то, что поместье Головина было расположено поблизости от города Ромны, где он набрел на Щепкина. Но разве не ясно из его бесхитростного рассказа, из того места в последнем, где он описывает, как поразило его («не верю глазам!») самое появление на сцене Михаила Семеновича, что слава актера успела докатиться до Москвы, что его имя уже было хорошо известно Головину? И разве можно сомневаться в том, что, не подвернись Головин, все равно, либо искавший актеров Кокошкин, либо другой чиновник столичных театров, на ком лежала обязанность обычного выуживания и привлечения выдвигавшихся в провинции артистических сил, непременно и в ближайшем времени залучил бы к себе этого Протея, блиставшего на подмостках «уродливого сарая» среди «намалеванных кулис»? А доля Щепкина в использовании этого «случая» состояла в том, что он уже блистал, что слух о нем уже прошел «по всей Руси великой». Не благодаря «счастливой случайности», а наперекор грозной и тяжелой судьбе, колоссальным своим трудом, изумительной выдержкой и гениальной одаренностью он неуклонно подымался в истории русского театра на то место, которое ему неоспоримо принадлежало.

Не следует искажать историческую перспективу: останься Щепкин навсегда провинциальным артистом, он не мог бы выполнить грандиозную миссию великого основоположника национально-русского реалистического театра. Мы убедимся в дальнейшем, что эту возможность он обрел не просто «в Москве», а благодаря Москве. Но столь же несомненно, что самый переход его в Москву произошел не благодаря счастливому случаю, а со всей закономерностью следствия, вытекающего из причин, созданных трудом и талантом артиста в период его провинциальной деятельности. Именно под этим углом зрения, т. е. как блестяще выполненную подготовку к московскому периоду, надлежит рассматривать и предшествующий этап провинциальной деятельности Щепкина.

Это необходимо помнить не только из соображений справедливости, но и для того, чтобы появившийся на московской сцене тридцатитрехлетний артист воспринимался нами неискаженно, в своем подлинном масштабе и значении, чтобы тем самым верно оценить то, чем обогатила его Москва.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.