Московского Малого театра актер Щепкин

Отнюдь не боевыми. Ему приходилось лавировать, искать покровителей, приспособляться к обстоятельствам, то и дело менявшимся, завоевывать расположение сильных мира сего, прибегать в нужных случаях к хитростям и уловкам, надевать на себя личину, подавлять в себе естественные и прямые порывы протеста и негодования, вообще — и в жизни, как и на сцене — постоянно «играть» на виду у «зрителей».

Необычайно выразительную иллюстрацию к этому мы находим в «Записках» Щепкина, где он передает эпизод из времен своей юности, характеризующий те приемы, к каким ему приходилось прибегать.

«В 1802 году я находился в народном училище, и так как я, будучи крепостным, имел дерзость быть первым учеником, то весь город знал меня и называл не иначе, как милый Миша, умный Миша; меня даже гладили по головке и ласково трепали по пухлым щекам. Хотя лет мне было не много, однако я был уже тогда официантом. В это время в Курске стоял полк; командир этого полка князь И. Г. В. был с нашим господином в коротких отношениях, а потому, когда летом, в день своего рождения, он вздумал для города дать обед и бал в лагере, то просил графа прислать людей для услуги. Это было в воскресенье, и я стал не ученик, а официант; на нас были возложены все хлопоты. К назначенному времени все было нами приготовлено, и я, вместо отдыха, пошел по палаткам знакомых офицеров, которые все меня знали и ласкали; между прочим, прихожу в палатку И. Ф. Б., где находилось еще несколько офицеров, и слышу спор: И. Б. держит на 500 р. пари с другим офицером, что у него в роте солдат Степанов выдержит тысячу палок и не упадет. Это меня чрезвычайно поразило, тем более, что мы знали И. Б. как благородного человека; но вот каково было наше хваленое время. Я, сознаюсь, старался скрыть мое волнение, боясь быть уличенным в такой слабости. Между тем, послали за солдатом, и вот явился мужчина вершков восьми, широкоплечий и порядочно костистый. Б. нестрогим голосом, а так, будто дружески, предлагает ему следующее: «Степанов! синенькую и штоф водки — выдержишь тысячу палок?» — «Ради стараться, ваше благородие!» Мне казалось, что я обезумел; я незаметно вышел из палатки. Степанов тоже вскоре вышел оттуда, и, когда он проходил мимо меня, я не утерпел и сказал: «Как же ты, братец, на эго согласился?» В ответ на это он просто объяснил задачу: «Эх, парнюга, все равно даром дадут!»— махнул рукой и пошел как ни в чем не бывало. Желчь разлилась во мне, и я пошел в палатку князя, где уже было много гостей. Как балованный всеми мальчик, я хожу по палатке и смеюсь, но это был желчный смех… Князь, погладив меня по головке, спросил: «Чему ты, милый Миша, смеешься?» — Меня, ваше сиятельство, рассмешили ваши офицеры. — Тут я рассказал ему забавную шутку и их пари, и поверите ли: все это принято обществом с хохотом, а некоторые даже повторяли: «Ах, какие милые шалуны!» А другие отзывались: «А! каков русский солдат? Молодец!» Кажется, одно только существо посмотрело на этот случай человечески. Это Александра Абрамовна Анненкова, которая сказала князю: «Князь, пожалуйста, хоть для своего рождения, не прикажи; право жалко, все-таки человек!» Тогда князь, обратясь ко мне, сказал: «Миша, поди позови сюда шалунов». Я исполнил, и, когда они вошли, князь сказал им: «Что вы, шалуны, там затеяли какое-то пари? Ну, вот дамы просят оставить это; надеюсь, что просьба дам будет уважена».

В «Записках» Щепкина, где изложен этот эпизод, имеется прямое указание на его типичность. Само собой разумеется, что и тот прием, к которому юноше пришлось прибегнуть в данном случае, был точно так же типичен. Можно сказать, что вся молодая жизнь Щепкина состояла из аналогичных «случаев», не всегда, конечно, столь же трагических, но сходных в том отношении, что все они требовали от него умения подавить в себе непосредственное проявление возмущенного чувства, умения приноровиться и приспособиться к среде.

И это наложило известный отпечаток на его характер. С теми или иными оговорками мемуаристы, изображая Щепкина в своих воспоминаниях, нет-нет да и отметят, что он был человек «себе на уме», «с хитрецой» и т. п.

Читая семейную переписку Михаила Семеновича, мы замечаем характерные следы этой его «межклассовости», двойственности, этого «себе на уме». Вот строки из его неизданного письма к сыну Александру, служившему в Самаре при губернаторе Гроте (письмо относится к 1856 году): «Будь осмотрительнее в новом своем назначении, изучай его глубже, а свободное время и даже часы отдыха уделяй для своего начальника или, лучше сказать, своего вожатого в жизни». Разве в самом тоне этого наставления не чувствуется опыт много приспособлявшегося человека? Вот отклик Щепкина на сообщение о каком-то несчастье (вероятно, пожаре), постигшем другого его сына, Николая (также неизданное письмо, предположительно датируемое 1853—1854 годом): «Любезный сын Николай Михайлович. Мать известила меня о твоем несчастий, и душой ему сочувствую, и вместе с тем порадовала меня, известивши меня о том пособии, которое ты оказал своим крестьянам. Знаю, что это тебе не легко, но что же делать, лучше себя сжать немного, а тут должно было поступить так по человечеству, и может этот поступок укажет им, что ты не подлежишь к общему порядку помещиков, и это сделает их доверчивыми и через это сближение дела могут улучшиться и твои касательно доходов экономии. Что делать? Русский крестьянин много имеет силы душевной, и если она направится в хорошую сторону, о! тут неистощимая польза. Во всяком случае Дело в этом тобою сделано хорошо, потому что это доброе дело, и да будешь награжден свыше».

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.