Московского Малого театра актер Щепкин

20

При таком соотношении столичного и провинциального театров неудивительно, что первые встречи Щепкина с московским театром не доставили большого удовлетворения ни молодому артисту, ни столичной публике.

Впрочем, строго говоря, на первой встрече Щепкин был лишь зрителем, а не актером. Известно, что, когда он еще подвизался в труппе Штейна, этот антрепренер отпустил его однажды в Москву поглядеть столичные спектакли. Михаил Семенович поехал, но, пробыв в Москве один день, уехал обратно, не найдя для себя ничего поучительного в спектакле, который он посетил.

Вот что мы читаем в неоднократно упоминавшихся мемуарах брата Михаила Семеновича относительно второго выступления Щепкина на сцене после переезда его в Москву: «Помнится, играны были «Марфа и Угар» и писарь Грицько в пиэсе «Казак-стихотворец»; в этой последней пиэсе, в роли Грицька г. Щепкин показался публике не совсем удовлетворителен, потому что при театре тогда существовало убеждение, что малороссиянина непременно должно играть как обезьяну и коверкаться и гримасничать сколько возможно более».

В этих бесхитростных строках мы имеем чрезвычайно ценное указание на ту порчу вкусов, какую культивировал в столицах искусственно замороженный ложноклассический репертуар и стиль актерской игры: самой характерной чертой в изображаемой театром жизни должно было быть ее умышленное искажение, нарушение пропорций правды и естественности. И при этом «социальный заказ» твердо диктовал и автору пьесы, что ни «благородный» персонаж, ни «простолюдин» не должны походить на живых людей; отступление ог правды было обязательно в обоих случаях. Но направление в их искажении должно было быть диаметрально противоположным: в то время как «благородного» надлежало возвышать над своим реальным прототипом, и выведенный в пьесе граф, князь, а особенно король или император должен был предстать перед зрителем как полубог, как раз обратное диктовалось при изображении простого человека. Простой человек должен был быть ниже своего прототипа, должен был напоминать животное, иногда дикое и свирепое, в лучшем же случае — ручное и дрессированное.

В полном соответствии с этим и актер, усиливая тенденцию драматурга, в первом случае становился на ходули и выделывал все те штуки, нелепые и смешные, о каких пишет Щепкин, характеризуя игру актеров того времени; в случае же, когда он изображал на сцене мужика или, еще более, «инородца», «иноверца» из простолюдинов, он ломался, балаганил, кривлялся и лишь в лучшем случае, играя какого-нибудь «верного слугу», сюсюкал, «пейзанил», вообще показывал сахарного мужичка, проявляющего собачью преданность своему господину.

В какой мере недовольство игрой Щепкина, о чем вспоминает его брат, было обусловлено порчей вкусов ложноклассическим театром, видно из эпизода, сообщаемого С. Т. Аксаковым в его театральных воспоминаниях. В 1826 году, во время коронации Николая I, ставили в Москве спектакль с участием Щепкина. Представлены были две пьесы князя Шаховского: «Полубарские затеи», где Щепкин исполнял роль Транжирина, и как раз упомянутый выше «Казак-стихотворец». В театре среди зрителей было много солдат. По окончании спектакля, возвращаясь ночью домой, Аксаков обгонял толпы солдат, которые громко обменивались между собой впечатлениями: «Я слышал, — вспоминает писатель, — имя Щепкина с разными эпитетами: «хвата, молодца, лихача» и проч. Иногда они сопровождались такими прилагательными, которые в других случаях имеют смысл бранных слов; но здесь это были слова похвальные или знаки восклицания, которыми русский человек очень энергически любит украшать свою речь».

Эта живая непритязательная сценка для историка русского театра и для биографа Щепкина поистине драгоценна: очень просто, но и очень выразительно здесь передан отклик людей из народа, вкус которых еще не отравлен ядом дворянского ложноклассического искусства, на созвучную свежую струю народности в творчестве Щепкина. И не случайно, конечно, эта сценка привлекла внимание С. Т. Аксакова, характернейшей чертой творческой биографии которого было преодоление долгих и бесплодных блужданий в мире отживших призраков ложноклассицизма и затем поздний, но подлинно творческий выход на простор свежего воспроизведения живой действительности.

Итак, мы видим, что черты народности в игре Щепкина одних восхищали, других шокировали; но, очевидно, они были уже достаточно выразительны и определенны, если сразу обращали на себя внимание зрителей и становились в центре суждений о его игре.

Сведения относительно даты первого выступления Щепкина в Москве разноречивы: называют и 20 апреля 1822 года, и 20 сентября, и 23 ноября того же года. Объясняется это, повидимому, тем, что после дебюта Щепкин, связанный контрактом, вернулся доигрывать свой срок в Тулу, после чего только и перебрался в Москву окончательно. Таким образом, между московским дебютом и дальнейшей деятельностью Щепкина в Москве получился значительный интервал, что дало кое-кому повод назвать дебютом выступление Щепкина после этого интервала. Верной датой надлежит считать 20 сентября 1822 года. Дебют состоялся в нынешнем здании университета, на углу улицы Герцена и Моховой. Газетное сообщение об этом знаменательном в истории русского театра спектакле гласило: «Представлено будет для первого дебюта приехавшего из Тулы актера, бывшего прежде на полтавском театре, г. Щепкина «Господин Богатонов или Провинциал в столице», комедия в 5 действиях, соч. г. М. Н. Загоскина, в коей роль Богатонова будет играть г. Щепкин. За оной последует «Марфа и Угар или Лакейская война», комедия в 1-м действии, в коей роль Угара будет играть г. Щепкин».

Дебют был удачен, и дирекция, «находя приобретение сего отличного артиста весьма полезным», зачислила Михаила Семеновича «в число актеров на общем основании с жалованьем в 2500 рублей, на квартиру 500 рублей в год и один ежегодный бенефис».

Отныне и до 1863 года, т. е. до конца жизни, Щепкин — актер московского театра.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.