Московского Малого театра актер Щепкин

Было бы нелепо отрицать, что влиянию натуральной школы, т. е. прежде всего Гоголя, на сценическое творчество Щепкина вполне соответствовало и обратное влияние создаваемых артистом правдивых сценических образов, а для узкого круга людей — также его устных рассказов. В самом деле: что последние собой представляли?

Прежде всего отметим их поразительное разнообразие. Академик Буслаев писал о них в своих воспоминаниях: «Рассказы эти касались и старины, и новых порядков, и театра, и литературы, и серьезных предметов, и смешного, и пошлого, — словом, всего, что трогало и волновало эту восприимчивую натуру; и все, что рассказывалось, было проникнуто живейшим участием рассказчика, потому что все это им самим было испытано, вытерплено и пережито».

А. Д. Галахов в книге «Литературная кофейня», содержащей множество характерных черт старой Москвы, старается передать то впечатление, какое производили на слушателей рассказы Щёпкина, частого посетителя «литературной кофейни». «Они, — пишет он, — и по своему содержанию, и по мастерству рассказчика, были в своем роде интереснейшими повестями. Положенные на бумагу, они на половину теряли свое значение. Даже беллетристическая обработка некоторых из них Герценом далеко уступала оригиналу, т. е. живой, устной речи… Причина обаяния заключалась в том, что каждый рассказ Щепкина был собственно не рассказом, не повествованием, а живым представлением, воскресением былого. Он как бы играл пиесу — один за всех действующих в ней лиц. Что трудно, даже невозможно передать на бумаге словами, он легко и живо давал о том знать интонацией голоса, мимикой, жестами, слезами, — если сцена выходила трогательной, смехом, — если сцена становилась забавной. И у нас, слушателей, вслед за ним то выступали слезы, то раздавался смех».

Отдаленное представление о выразительности рассказов Щепкина дает Стахович в книге «Клочки воспоминаний»: «С удивительным огнем передавал он целую охотничью сцену из водевиля Иванова, где страстный охотник рассказывал травлю волка и, в пафосе повествования, представлял: гоньбу гончих, рев стаи, когда она навалила на след зверя, улюлюканье борзятников, победные звуки рога, и, наконец, замирал сам, как затравленный волк, от счастья победы!»

Эту исключительную впечатляющую силу рассказов Щепкина необходимо иметь в виду, чтобы по достоинству оценить их культурно-общественное значение в тех случаях, когда темой для них служили существенные, зачастую драматические явления русской жизни того мрачного времени, а слушателями были выдающиеся люди, в частности писатели, только-только еще вступавшие на путь неприкрашенного изображения суровой действительности.

Правдиво и метко на это указано Тихонравовым, специально изучавшим взаимоотношения Щепкина и Гоголя. Справедливо отметив синхронизм той неудовлетворенности, какую в начале тридцатых, годов испытывали — Щепкин своим репертуаром, Гоголь — тематикой своего раннего творчества, Тихонравов пишет: «Великий меланхолик» (как называл Гоголя Пушкин) уже переставал развлекать себя невинными и беззаботными сценами и начинал углублять испытующий взор в действительность, его окружавшую. Щепкин успел уже изведать русскую жизнь сверху донизу… В рассказах наблюдательного и пылкого артиста пережитое, — поэзия и правда его жизни, — получало определенные художественные формы… Не веселы были эти рассказы, они рисовали все: пошлость, темную, трагическую сторону жизни. Перед слушателями вставали картины откровенного самоуправства, наглого плутовства, мелкого, часто бессознательного тиранства, деспотизма и насилия господ, гордого и величавого страдания крепостных. Гоголь уже в эту пору прислушивался внимательно к рассказам о русском быте и собирал «Материалы для духовной статистики России». Щепкин был находкою для писателя, ступившего на реальную почву и глубоко сознавшего необходимость самого широкого ведения русской жизни и русских людей. Щепкин, может быть сам того не замечая, обнажал своими рассказами корни, из которых выросли «неудовлетворенье и тоска» гоголевского поколения».

Тут уж не то благодушие, за которое восхвалял Щепкина погодинский «Москвитянин»! Важность указаний Тихонравова трудно преувеличить. Не следует забывать, что в те годы, о которых идет речь, живая, ищущая мысль, не находя нормального исхода и воплощения в печатном слове, подавляемом жесточайшей цензурой, бурлила, оформлялась и чеканилась в личном общении людей, в кружках, приобретавших значение и философских школ, и академий искусства, и политических клубов. И вот тут-то выступает невидное, но громадное значение личных отношений Щепкина с передовыми людьми эпохи: в его рассказах они проходили своего рода школу познания действительности. И кто теперь скажет, как значителен вклад Щепкина не только в конкретное реалистическое изображение жизни в русской литературе той эпохи, но и в самую, так сказать, методику ее наблюдения, восприятия и воспроизведения.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.