Московского Малого театра актер Щепкин

Если перенестись мыслью в ту эпоху, одной Из самых характерных черт которой было резкое разделение населения на рабов и рабовладельцев, когда внутренний мир, духовные запросы одной стороны нисколько не интересовали другую сторону, когда одна сторона, монопольно владея культурным достоянием страны, даже не предполагала наличия какого-то «внутреннего мира» и духовных запросов у другой и неизмеримо лучше знала жизнь, быт, радости и горести французского короля и его придворных, чем жизнь мужиков своих деревень, — если перенестись в эту эпоху, то, быть может, не покажется преувеличением, если мы скажем, что едва ли во всей России кто-либо мог тогда так, как Щепкин, выполнить громадную культурную миссию «обнажения» скрытых корней русской действительности. Его судьба была словно приспособлена для того, чтобы и поле его наблюдений, и острота его наблюдательности с течением времени стали безграничными. Сам он часто любил повторять, — и считал это своим важнейшим, так сказать, профессиональным капиталом, — что русскую жизнь знает «от дворца до лакейской». Этот океан разнороднейших впечатлений он воспринял не на лету, не в качестве любопытствующего стороннего наблюдателя, а, выражаясь грубо, на своей шкуре, т. е. без прикрас, во всей подлинно демократической сущности.

С другой же стороны, как уже указывалось, у многих из тех, кто порывал с миром рабовладельцев, а в частности у писателей — представителей натуральной школы, особенно на первых порах, нередко ощущалась, по условиям их воспитания, определенная дисгармония между запасом их наблюдений, с одной стороны, и творческими замыслами, для которых эти наблюдения служили материалом, — с другой. В свое время известный литературовед Венгеров даже выступил с сенсационным заявлением, что наше представление о Гоголе, как о реалисте, неправильно, потому что для наблюдений над реальной русской жизнью у него просто даже времени не было. Разумеется, это было до крайности наивно, и Венгерову справедливо было указано, что данные для решения вопроса о принадлежности тех или иных произведений к разряду реалистических, символистических или каких-либо других содержатся в пределах самого соответственного произведения. Вместе с тем, однако, тогдашнее литературоведение не воспользовалось некоторыми наблюдениями Венгерова относительно знакомства Гоголя с жизнью русской провинции, которые сами по себе были совершенно правильны и которые давали прямой повод к постановке существенных вопросов, освещающих процесс творчества великого сатирика. В частности, факт чрезвычайно кратковременного знакомства Гоголя с великорусской провинцией, жизнь которой он воспроизводил в своих величайших творениях, был совершенно бесспорно установлен Венгеровым. И в свете этого факта становятся так понятны, естественны и выразительны эти неотступные, во все стороны адресуемые, жадные требования и просьбы Гоголя присылать ему материалы наблюдений, песни, словечки, обычаи, «анекдоты» и т. д., равно как и точно установленное широкое использование Гоголем полученных от Пушкина сюжетов. Именно потому он и проявлял столь страстную жажду к результатам чужих наблюдений, что, как великий реалист, чувствовал порой недостаточность собственных!

И ясно, каким кладом был для него Щепкин с его изощренной постоянным упражнением наблюдательностью, с огромным запасом наблюдений, с его углом зрения на русскую действительность.

С взаимоотношениями Гоголя и Щепкина мы еще встретимся, здесь же отметим, что наиболее прозорливые современники артиста сразу поняли значение его устных рассказов. Красноречивейшее тому свидетельство мы находим в том, что не кто иной, как Пушкин, принудил не расположенного вообще к сидению за письменным столом Щепкина взяться за перо и писать свои мемуары. С бесконечно характерной для великого нашего поэта активностью, он не ограничился одними уговорами, чтобы сломить неохоту Михаила Семеновича к писанию, зная, конечно, что и до него в уговорах не было недостатка; он прибегнул к помощи простого, но практического дружеского воздействия: взял тетрадь бумаги и на первой странице вывел собственноручно:

«17 мая 1836. Москва.

Записки актера Щепкина

Я родился в Курской губернии Обоянского уезда в селе Красном, что на речке Пенке» — и уж далее волей-неволей пришлось Щепкину продолжать: «в 1778 году ноября 6 числа…» и т. д.

Здесь же кстати будет отметить, что в посвященной Пушкину литературе можно встретить указания на родственность записанных слушателями устных рассказов Щепкина некоторым произведениям поэта, например, двух таких записей («О крепостном музыканте и генеральской дочке» и «О дяде, племяннице и их козачке»), сделанных близким Герцену Н. М. Сатиным и напечатанных в первом сборнике «Русские пропилеи» изд. М. и С. Сабашниковых.

В свете всех этих фактов (далеко нами не исчерпанных) надлежит без всякой натяжки притти к заключению, что связь Щепкина с его ближайшим московским окружением была тем гармоничным и потому особенно плодотворным общением, когда обе стороны, как равная с равной, взаимно обмениваются своим духовным богатством. И этот процесс был сугубо важен потому, что взаимное обогащение происходило здесь в самом существенном — в творчестве той и другой стороны. Не систематизированная, не проникнутая светом теории творческая практика высокоодаренного артиста, вооруженного обширным житейским опытом, встретилась с творчеством великих писателей, недостаточно насыщенным таким опытом, — и произошло их взаимное оплодотворение: интуитивная практика артиста — осмыслилась, несколько отвлеченная работа мысли членов кружка напиталась реальной действительностью.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.