Московского Малого театра актер Щепкин

25

На торжественном обеде, которым чествовали артиста, перечисляя своих «учителей», Щепкин, как мы знаем, назвал лишь два имени умерших писателей — Гоголя и Грибоедова, а о других сказал глухо: «литераторы, поэты и преподаватели Московского университета». Полагаем, однако, что не из-за отсутствия времени, не по скромности сыгранной ими роли не были артистом названы по имени хотя бы Белинский и Герцен. Вспомним, что чествование происходило в 1853 году, когда оба эти имени были запретны. А между тем, возможно ли себе представить, чтобы Белинский, поистине родной брат Щепкину по владевшей его душой театральной страсти, много раз о нем писавший, восхищавшийся игрой великого артиста, а главное — склонный ставить важнейшие философские вопросы искусства при обсуждении даже самых скромных конкретных явлений искусства, — можно ли себе представить, чтобы искусство Щепкина не служило предметом задушевных бесед великого критика с великим актером и чтобы эти беседы прошли бесследно для Михаила Семеновича, относительно которого Гоголь верно выразился, что «он по страсти и любви к искусству готов себя считать вечным учеником и выслушивать даже и не весьма умные по виду советы даже и от простых людей». И когда читаешь многочисленные отзывы Белинского об игре Щепкина, — отзывы и пространные, и беглые, — то чувствуешь, что это лишь малая доля того, о чем они беседовали, и понимаешь, какая это была высокая кафедра по изучению искусства для жадного ума артиста, какую драгоценную школу осмысления своей театральной страсти проходил он в этих беседах!

Было бы, конечно, слишком рискованно пытаться сейчас с уверенностью и конкретно приурочить ту или иную мысль в высказываниях Щепкина о сценическом искусстве, — не говоря уже о каких-либо моментах в самой его актерской практике, — к прямому влиянию со стороны Белинского, хотя в иных случаях подобного рода приурочение положительно напрашивается. Трудно, например, удержаться от него по поводу известного места в письме Щепкина к Анненкову о необходимости для художника творческого отношения к действительности: «Действительная жизнь и волнующие страсти, при всей своей верности, должны в искусстве проявляться просветленными, и действительное чувство настолько должно быть допущено, насколько требует идея автора. Как бы ни было верно чувство, но ежели оно перешло границы общей идеи, то нет гармонии, которая есть общий закон всех искусств». Я не хочу сказать, что над этим важнейшим для каждого художника вопросом Щепкин и до встречи с Белинским не задумывался самостоятельно в своей практике. Напротив, задумывался, несомненно, и так или иначе его разрешал. Но широта приведенной формулировки данного вопроса, самый ее характер, даже ее, так сказать, стилистический колорит невольно заставляют вспомнить Белинского, то и дело обращавшегося к трактовке этого вопроса.

И тут необходимо сказать, в частности, то самое, что мы уже говорили вообще по поводу связи Щепкина с выдающимися людьми его времени: и в отношениях с Белинским была эта взаимность обмена дарами. И притом дары Щепкина, — если даже оставить в стороне прямое наслаждение его игрой, — имели для творческой деятельности Белинского никак не меньшее значение, чем для артиста беседы с критиком. Можно, например, с уверенностью сказать, что в перемене той позиции, которую занимал Белинский по вопросу о народности в искусстве, в постепенном повышении как интереса великого критика к народности в искусстве, так и оценки значения этого элемента — заслуга Щепкина очень значительна. Что в начале своей деятельности Белинский недооценивал народность в искусстве и народное искусство, — вещь общеизвестная. А при пламенном темпераменте критика эта недооценка получила вдобавок и преувеличенное выражение в его статьях. Едва ли кто станет отрицать, как одну из причин этого, недостаточность элемента подлинной народности в том искусстве, которым питался Белинский в ранний период своей деятельности. Между тем, характернейшая особенность великого критика состояла в том, что в зерне даже самых отвлеченных его построений заключено какое-то конкретное впечатление от конкретного явления искусства. И вот для него-то и творчество Щепкина, проникнутое народностью, и сам он — ярчайшая фигура гения, вышедшего из народа, и даже репертуар артиста, время от времени нарушавший мертвенность статуарной ложноклассики и пустоту французской комедиографии яркими красками «Москаля-Чаривныка» и народной «Наталки-Полтавки», — все это было поистине откровением. Наряду с творчеством Пушкина, Гоголя и Кольцова, несомненно, и творчество Щепкина заставило Белинского иными глазами взглянуть на вопрос о народности в искусстве и народном искусстве и резко переоценить свое отношение к нему. Так «отплачивал» Михаил Семенович великому критику за его драгоценные «уроки», расширявшие кругозор артиста, уяснявшие ему сущность «театральной страсти», которая им владела, общественно-просветительную миссию его артистической деятельности и театра вообще.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.