Московского Малого театра актер Щепкин

С полной уверенностью можно сказать, что подобно тому, как Чаев в неприкосновенности донес своим слушателям на собрании в Малом театре аромат спектакля, виденного им за шестьдесят семь лет до этого, так и Щепкин в неприкосновенности донес в 1847 году московским зрителям спектакля тот стиль своей игры, какой был ей присущ за 25—30 лет до того, т. е. в те годы, когда Михаил Семенович выступал в «Москале-Чаривныке» еще на Украине. И это был тот стиль народного, жизнерадостного, лукавого, беззаботного юмора, какой создал ему славу «комического актера», какой в литературе проникает раннее творчество великого земляка Щепкина — Гоголя (например, «Сорочинская ярмарка»), но который затем существенно осложнился у них обоих. В процессе этого обогащения и осложнения щепкинского юмора главную роль сыграли, конечно, Грибоедов и Гоголь, как указывал на это сам артист, но не они одни. Общеизвестно, что в обеих ролях, составлявших венец творчества Щепкина, в Фамусове и Городничем, артисту далеко не сразу удалось подняться на ту громадную высоту, которой в конце концов он достиг. Прошли долгие годы уже после того, как эти образы увидели свет рампы, и разница в глубине их изображения, в их идеологическом содержании на первых представлениях и на последующих, когда они наконец созрели, была громадная. Очень ценно в этом отношении прямое указание Тихонравова: «Воспитанный чужим репертуаром и комедиями Загоскина и Шаховского, Щепкин не вдруг овладел ролью Фамусова и лишь спустя много лет выработал эту роль до того совершенства, которое восхищало зрителей в сороковых годах». Но в чем, однако, состояла эта «выработка»? У такого мастера, как Щепкин, отнюдь не в технике, конечно, а именно в идеологическом усвоении и насыщении. Самой возможности создать такого Фамусова, и еще более — такого Городничего, традиция которых остается действенной до наших дней, должен был предшествовать долгий процесс осложнения и обогащения щепкинского «смеха». Нельзя было по-настоящему сыграть Фамусова и сугубо нельзя — Городничего только с теми ресурсами заразительного веселого смеха, какие давали столь блестящие результаты в «Москале-Чаривныке», с какими Михаил Семенович явился в Москву и какие стяжали ему репутацию «комика». Его профессионально-техническая подготовка была, несомненно, достаточна и для роли Городничего, но сама по себе она была недостаточна, как бы ни была высока: требовались еще существенные предпосылки порядка идеологического.

Вспомним, как велика была опасность снизить фигуру Городничего и ее обличительное значение при первых постановках «Ревизора», как легко было показать зрителям Сквозника-Дмухановского внешне комическим героем забавного случая, своего рода веселого анекдота из жизни глухой провинции. Противопоставляя такой фигуре, лишенной какого бы то ни было общественно-обличительного содержания, своего Городничего, в основных чертах сохранившего свой облик, говоря без преувеличения, вплоть до наших дней, Щепкин должен был выдержать борьбу не только с адовыми силами вооруженного властью крепостничества, но и с самим великим создателем «Ревизора», оторопевшим перед натиском этих злых сил и пытавшимся потопить свое гениальное создание в мистической казуистике. Можно ли сомневаться в том, что выдержать эту борьбу и выйти из нее победителем можно было не иначе, как овладев какими-то определенными идеологическими высотами передового мировоззрения? Так оно и было, но самая возможность этого открылась Щепкину лишь с переездом в Москву и в общении со своими знаменитыми, друзьями. Весь обильный сырой «материал» для создания, в частности, образа Городничего Щепкин привез с собой в Москву как раз из провинции, но организовать его, осмыслить, понять его типичность, его роль в государстве, его масштаб, его политическое значение и т. д. он мог не иначе, как расширив в Москве свой политический кругозор. Поэтому именно тут произошло огромное расширение диапазона щепкинского смеха и превращение его из веселого, непосредственного, забавляющего — в тот смех, который с большой меткостью Аполлон Григорьев впоследствии назвал «толкующим комизмом», и который, как ни парадоксально это звучит, отменил в применении к Щепкину эпитет «комический актер», как недостаточный, неверный. Если же задаться вопросом, кому же персонально из московского окружения Щепкина надлежит приписать главную роль в «просвещении» его смеха, то сам собой напрашивается ответ — Герцену: для этого никто не совмещал с такой полнотой, как он, огромного сатирического дара с темпераментом политического трибуна и с отношением к театру как огромной общественно-политической силе.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.