Московского Малого театра актер Щепкин

Сцена из пьесы «Матрос». М. С. Щепкин в роли Симона и дочь артиста в роли дочери Симона

Сущность же процесса преображения щепкинского смеха и его значение ясно выступают при сопоставлении двух отзывов Белинского об игре Щепкина, разделенных промежутком в пятнадцать лет. С отзывом его в 1829 году в письме к родителям мы уже знакомы: «Лучший комический актер здесь Щепкин: это не человек, а дьявол». А вот что написал он в 1844 году в связи с приездом Щепкина в Петербург на гастроли: «Публика толпами собирается смотреть его игру, и театр всегда полон. Это обстоятельство не может не остаться без многих весьма хороших последствий. Публика Александринского театра благодаря Щепкину наконец взяла в толк, что «Женитьба» Гоголя — не грубый фарс, а исполненная истины и художественно воспроизведенная картина нравов петербургского общества средней руки… «Горе от ума» давалось три раза, «Ревизор» два раза, «Игроки» Гоголя один раз. Несмотря на то, что в «Матросе» Щепкин играл один-одинехонек ¹ эта пьеса произвела глубокое впечатление и доказала собою ту простую истину, что разделение драматических произведений на трагедию и комедию в наше время отзывается анахронизмом, что назначение драматического произведения — рисовать общество, страсти и характеры, и что трагедия так же может быть в комедии, как и комедия в трагедии. Щепкин принадлежит к числу немногих истинных жрецов сценического искусства, которые понимают, что артист не должен быть ни исключительно трагическим, ни исключительно комическим актером, но что его назначение — представлять характеры, без разбора их трагического или комического назначения».

Белинский называет здесь «простой истиной» то, что огромному большинству его современников казалось, вероятно, дерзким новшеством или нарочитым парадоксом и что, вероятно, ему самому окончательно уяснилось лишь через откровение глубокого и сложного искусства великого актера, осмелившегося сломать окостенелые схемы деления и пьес и актеров на трагические, драматические и комические, — схемы, за которыми если не века, то долгие десятилетия стояли соответственные литературные схемы «носителей» всего ассортимента людских пороков и добродетелей. Когда Щепкин создавал на сцене ту или иную сложную фигуру, совмещая в ней с одинаково естественной убедительностью то, что вызывало слезы, с тем, что рождало смех или улыбку, то он выполнял в области театрального искусства то самое великое дело, какое перед тем в литературе выполнил Пушкин, — например, своим капитаном Мироновым и его Василисой Егоровной из «Капитанской дочки», неотразимая жизненная правдивость которых в значительной степени коренится в том, что тончайший юмор в их изображении не только не противоречит их подлинному душевному величию, но даже делает его более выпуклым и убедительным. «Торжество его искусства, — писал впоследствии Белинский об этом «комическом актере», — состоит не в том только, что он в одно и то же время умеет возбуждать и смех и слезы, но в том, что он умеет заинтересовать зрителей судьбою простого человека и заставить их рыдать и трепетать от страданий какого-нибудь матроса, как Мочалов заставляет их рыдать и трепетать от страданий принца Гамлета или полководца Отелло».

В Москве, таким образом, Щепкин утратил свое специфическое амплуа «комического актера», отнюдь не утратив дара рождать смех, — этот дар не изменил ему до конца жизни. Но вызываемый Щепкиным смех звучал теперь иначе: из забавного, развлекательного он перерос в могучий гражданский смех.

 
¹ Белинский хочет здесь сказать, что в названной пьесе прочие артисты были неудовлетворительны.
 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.