Московского Малого театра актер Щепкин

27

Характернейшая черта той позиции, какую занял Щепкин в Москве, состояла, как мы видим, в том, что по отношению к одним и тем же людям он одновременно был и учеником, и учителем. С наибольшей рельефностью эта черта выступает в истории отношений Щепкина с Гоголем, в частности — в истории их взаимного влияния на творчество друг друга в рамках юмора и сатиры.

Оба украинцы, на всю жизнь сохранившие в душе глубокую симпатию и привязанность к своей родине, оба наделенные от природы колоссальными запасами юмора, оба горячо любившие театр (в ранней молодости и Гоголь ведь пытался сделаться актером), они словно самой судьбой были предназначены стать друзьями. Большая разница в возрасте сглаживалась тем, что Щепкин до глубокой старости сохранял черты восторженной юности. Самое знакомство их произошло под знаком веселой шутки, — как символ того смеха и веселья, какими предстояло им радовать друг друга. В 1832 году, первый раз после долгой разлуки возвращаясь на Украину, 23-летний Гоголь, уже автор «Вечеров на хуторе», проездом через Москву внезапно, во время обеда, явился к Щепкину и, остановившись на пороге, продекламировал, как бы в виде украинского «пароля»:

Ходить гарбуз по городу,

Пытаеця свого роду…

Узнав, кто был этот веселый гость, Щепкин кинулся ему на шею. С тех пор они встречались часто, и беседы их были живы, увлекательны. Предметами этих бесед была и Украина, со всеми теми ее национальными колоритными особенностями, которые оба они так любили, и то искусство, которому они — каждый в своей сфере — чисто жречески служили, и те запасы всевозможных наблюдений, какими они делились.

Выше уже было отмечено, в какой мере драгоценен был для Гоголя, испытывавшего недостаток в конкретных наблюдениях над русской жизнью, их неисчерпаемый запас у Михаила Семеновича. Указано было также и на то, что обличительный колорит этих впечатлений и наблюдений Щепкина, то, что Тихонравов выразил в формуле «обнажение корней», имел громадное значение для Гоголя, как главы «натуральной школы» в литературе, где эти живые впечатления возводились, — употребляя выражение великого сатирика, — в «перл создания», в изображение типических особенностей тогдашней действительности. Что же касается, в частности, того, что можно объединить в понятии «смех», то и это, несомненно, входило в состав влияния Щепкина на Гоголя. Уже для их современников это влияние представлялось бесспорным и значительным. Категорическое заявление в этом смысле такого знатока Гоголя, как Тихонравов, мы уже слышали. Но оно не единично. Чрезвычайно интересны и ответственны в данном вопросе указания М. П. Погодина и историка С. М. Соловьева. В разное время касаясь вопроса о влиянии Щепкина на Гоголя в основной стихии творчества последнего, в характере и происхождении гоголевского смеха, оба они высказали одну и ту же мысль: «Вы очень хорошо помните, — говорил Соловьев на юбилейном торжестве Щепкина, — ответ Гоголя на упрек, что в известной комедии его не выведено ни одного честного лица: «Было одно честное, благородное лицо, действовавшее в ней во все продолжение ее. Это честное, благородное лицо был — смех. Вам, Михаил Семенович, принадлежит честь за то, что вы всегда выходили на сцену вдвоем с этим честным, благородным действующим лицом».

Если Соловьев лишь красноречиво сопоставляет эти два факта, то Погодин уже прямо ставит их в причинную зависимость. «Гоголь, — писал он, — сам обязан был многим Щепкину. Не говорю об их с лишком тридцатилетней близкой, короткой связи, не говорю об их частых беседах, исключительно посвященных драматическому искусству и русской жизни, не говорю о веселых, живых и умных рассказах Щепкина, которые часто встречаются в сочинениях Гоголя, — но тот смех, который Щепкин возбуждал в Гоголе, еще молодом человеке, выступавшем на поприще, не был ли задатком того смеха, каким после наделил нас Гоголь с таким избытком? Выводя на сцену многие действующие лица, Гоголь не имел ли в виду Щепкина?..»

Чрезвычайно в этом отношении важно, что и сам Гоголь в «Развязке Ревизора», называя совершенно безличными именами действующих лиц (Николай Николаич, Семен Семеныч, Хорошенькая актриса, Другой актер и т. п.), своего «Первого комического актера», которому в пьесе отведена роль выразителя и толкователя авторских мыслей и намерений, назвал «Михайло Семенович Щепкин». Щепкину Гоголь поручил распоряжаться первой постановкой «Ревизора»; Щепкину предоставлял он и все последующие свои пьесы, — еще при жизни Гоголя, Щепкин являлся настоящим «душеприказчиком» его.

Разумеется, конкретнее и нагляднее то, что для своего «смеха» получал Щепкин от Гоголя: это его гениальные пьесы. Счастьем не только для великого актера, но для русского театра и для русской общественности было то, что к воплощению на сцене гоголевских персонажей Щепкин приступил уже идеологически в Москве перевооруженный, умея не только распознавать мерзость запустения на месте святе даже и тогда, когда она маскируется в ризы лицемерия, но и верно воспринимая самые масштабы общественного зла. В искусстве это имеет громадное значение, иногда даже решающее, ибо от той или другой трактовки отрицательного явления, от признания его случайным, единичным или, наоборот, массовым и типичным, зависит и соответственное его изображение средствами искусства.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.