Московского Малого театра актер Щепкин

Объяснение это — не домысел автора настоящей книги. Совершенно точное и категорическое указание на него дал сам Гоголь в одном из звеньев той цепи всевозможных послесловий к «Ревизору», которая поеле первого представления пьесы протянулась затем свыше чем на десять лёт. Автор пьесы, стоя в сенях театра, жадно ловит замечания зрителей, которые, расходясь со спектакля, на лету обмениваются впечатлениями. «Очень скромно одетый человек» доволен пьесой: «В ней, как мне кажется, сильней и глубже всего поражено смехом лицемерие, благопристойная маска, под которою является низость и подлость, плут, корчащий рожу благонамеренного человека. Признаюсь, я чувствовал радость, видя, как смешны благонамеренные слова в устах плута, и как уморительно смешна стала всем, от кресел до райка, надетая им маска. И после этого есть люди, которые говорят, что не нужно выводить этого на сцену! Я слышал одно замечание, сделанное, как мне показалось, впрочем, довольно порядочным человеком: «А что скажет народ, когда увидит, что у нас бывают вот какие злоупотребления?»

Далее — такая сценка:

Господин А. Признаюсь, вы извините меня, но мне самому тоже невольно представился вопрос: а что скажет народ наш, глядя на все это?

Очень скромно одетый человек. Что скажет народ? (Посторанивается, проходят двое в армяках.)

Синий армяк серому. Небось, прыткие были воеводы, а все побледнели, когда пришла царская расправа! (Оба выходят вон.)

Очень скромно одетый человек. Вот что скажет народ, вы слышали?

Господин А. Что?

Очень скромно одетый человек. Скажет: «Небось, прыткие были воеводы, а все побледнели, когда пришла царская расправа!» Слышите ли вы, как верен естественному чутью и чувству человек? Как верен самый простой глаз, если он не отуманен теориями и мыслями, надерганными из книг, а черпает их из самой природы человека! Да разве это не очевидно ясно, что после такого представления народ получит более веры в правительство? Да, для него нужны такие представления. Пусть он отделит правительство от дурных исполнителей правительства. Пусть видит он, что злоупотребления происходят не от правительства, а от непонимающих требований правительства, от нехотящих ответствовать правительству. Пусть он видит, что благородно правительство, что бдит равно над всеми его недремлющее око, что рано или поздно настигнет оно изменивших закону, чести и святому долгу человека, что побледнеют перед ним имеющие нечистую совесть. Да, эти представления ему должно видеть; поверьте, что если и случится ему испытать на себе прижимки и несправедливости, он выйдет утешенный после такого представления с твердой верой в недремлющий высший закон».

Такого рода рассуждения «публики», насыщающие «Театральный разъезд», предназначены были еще и еще раз убедить власть имущих в том, что «Ревизор» не только не колеблет престиж правительства изображением всяческих беззаконий, но, напротив, укрепляет его, демонстрируя в финале картину неизбежного возмездия для творящих беззакония.

Надо думать, что не одна лишь общеизвестная мнительность Гоголя, легкая ранимость его психики толкали его на эти объяснения: самое количество их, настойчивость, продолжительность указывают на реальные поводы к ним. А повода искать не приходится: эффект появления жандарма в финале «Ревизора» оказался в театре не таким, как ожидали решавшие судьбу пьесы люди — от цензора до царя включительно, а в какой-то степени, быть может, я сам автор. Об этом воочию свидетельствовала невиданная дотоле в России реакция зрителей на спектакль. Снять пьесу со сцены уже нельзя было: это означало бы, что Николай увидел на сцене грозную правду, которая колет ему глаза, и что он со всеми своими верными слугами оказался одурачен. Этим-то, конечно, и объясняется «высокое заступничество» Николая за «Ревизора».

Гоголь был потрясен. Он не оставляет без внимания ни одного из тех упреков, которые ему бросали. Он идет навстречу обвинениям в том, что изображенная им картина не типична: «Это, — пишет он в «Театральном разъезде», — сборное место: отовсюду, из разных углов России, стеклись сюда исключения из правды, заблуждения и злоупотребления, чтобы послужить одной идее — произвести в зрителе яркое, благородное отвращение от многого кое-чего низкого». Трудно поверить, что у Гоголя в таком случае не возникал бы вопрос о целесообразности пьесы, посвященной не типическому, а исключениям. Но страх уже овладел его душой, и он ищет путей к смягчению грозной ситуации. Характерно, что в одном месте он указывает, что Щепкина, — актера, с наибольшей полнотой воплотившего в фигуре Городничего сатирическую мощь пьесы, — он воображал в роли… Бобчинского!

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.