Московского Малого театра актер Щепкин

Порочен здесь самый подход к занимающей автора теме: это устарелый биологический подход. Что значит «человек, злой по природе»? Что значит «хорошая по природе натура человека»? Мы полностью не отрицаем возможности патологического — случайного, либо природного — приближения человека к хищным кровожадным животным, но, не говоря уже о том, что современная наука все более и более сокращает количество этих биологических жертв роковой случайности, даже в случае полной безнадежности ее усилий в данном направлении, искусству почти нечего делать с такими фатальными патологическими явлениями. И наоборот: для искусства открыто обширное поле изображения «злого человека» не под биологическим, а под социальным углом зрения. «Жизненный оптимизм» актера или писателя, изображающих такого человека, не будет растрачен впустую морализирующим предоставлением злодею «возможности исправиться», а как раз наоборот, он проявит себя тем, что беспощадно заклеймит социальное зло. Именно так Щепкин и поступил, а его Городничий — неопровержимое тому доказательство. Совершенно неверно вносит Б. В. Алперс в творческий облик великого актера антихудожественную черту какого-то пасторского поучительства: «Он как бы обращался к зрителям с призывом заглянуть в себя, проверить свою жизнь, свое душевное хозяйство и очистить себя от всего темного и грязного, что они только что видели у Городничего и Фамусова».

С этим утверждением необходимо спорить самым решительным образом. Во-первых, оно неверно: будь столь важная черта присуща игре Щепкина, она бы непременно была отмечена современниками артиста. Во-вторых, оно не только искажает два важнейших творческих образа Щепкина — Городничего и Фамусова, — но в неверном свете изображает весь творческий облик артиста. Ведь, — сознавал это Б. В. Алперс или незаметно для него так получилось, — он приписал сценическому искусству Щепкина такую особенность, которая преображала актера, выполняющего большую общественную миссию, в актера-морализатора, которая совершенно закономерно при этом стирала грань между Щепкиным и больным, напуганным Гоголем — автором «Развязки Ревизора», писавшим: «Ревизор нто наша проснувшаяся совесть, которая заставит нас вдруг и разом взглянуть во все глаза на самих себя». Но ведь мы шлем, что именно с этой концепцией Щепкин страстно боролся (и победил!). В противоположность Гоголю, он радовался поднятой спектаклем в зрительном зале буре негодования, как сигналу, что стрела попала в цель. Какая же стрела, спросим мы Б. В. Алперса, — обличающая, сатирическая или морализирующая, напоминающая, что все мы грешны, т. е. вовсе и не стрела? И ведь тут разрешается большой вопрос о характере щепкинского смеха: был ли это обличительный, общественный, демократический смех, или благодушно поучающий? Заблуждение в этом существенном вопросе тем возможнее, что во внешних формах личных отношений с людьми благодушие не было чуждо Михаилу Семеновичу.

На сцене, однако, его не было совершенно. Сатира выступала тут сложно, тонко, не крикливо и не примитивно, но отнюдь не обессиленная внутренним противоречием и морализирующей рефлексией. И, конечно, не случайно автор противоположной концепции не привел буквально ни единой строки из отзывов современников, ни единого примера, которые бы ее подтвердили.

Ту же цепь рассуждений, приводящих к тому же заключению относительно характера щепкинского смеха, дает и обзор высказываний современников о щепкинском Фамусове. Избегая повторений, мы ограничимся лишь двумя наиболее характерными указаниями.

Первое принадлежит уже упоминавшемуся нами театралу Стаховичу, который писал в «Клочках воспоминаний»: «Со Щепкиным умер и Фамусов… Совершенство игры Щепкина навело меня на мысль, что во многих ролях великих драматических произведений бывает слово, которое рельефно определяет характер лица: одним словом обрисовывается вся роль. Подобное «слово» в роли Фамусова подсказал мне Щепкин своим исполнением 4-го акта. 3а сценой шум, раздается голос Фамусова:

Сюда, за мной скорей, скорей!

Свечей побольше, фонарей.

Где домовые?

Фамусов видит Чацкого и Лизу.

Ба! Знакомые все лица.

Увидав дочь:

Дочь! Софья Павловна, срамница,

Бесстыдница! Где, с кем!

Это «с кем» — ключ ко всей роли! Будь на месте Чацкого другой, подходящий, хотя бы полковник Скалозуб, Фамусов прошел бы мимо, ничего не заметив: домовой пришелся бы к дому. Но застает Софью с Чацким, дело другое, Фамусов кричит, волнуется, он оскорблен…»

Замечание очень тонкое и верное. Но мы привели его не с той целью, чтобы вообще иллюстрировать мастерство Щепкина, а для того, чтобы и на его исполнении роли Фамусова утвердить верное решение вопроса о характере щепкинского смеха, — решение, по сути дела, определяющее общественно-политическую физиономию великого артиста. И разве не ясно, что это поразившее Стаховича «с кем» насыщено поистине убийственным сарказмом по адресу сословного мировоззрения Фамусовых, по адресу «благородства» тех или иных сословий и т. д. Это ли не разящий демократический смех?!

С той же целью приводим несколько строк о щепкинском Фамусове из той же статьи Аполлона Григорьева, где он анализировал его Городничего:

«Что касается до Щепкина в роли Фамусова, то мы не будем распространяться об этой высокой даже в недостатках своих игре, — ибо недостатки есть, действительно, недостатки, зависящие от субъективности таланта, недостатки щепкинские, как были недостатки мочаловские, — но самые недостатки, т. е. излишние вспышки толкующего комизма, — нам дороги и, так сказать, милы».

Едва ли есть необходимость объяснять и доказывать современному советскому читателю, что под подчеркнутым автором «толкующим» комизмом он разумел то, что мы называем общественной сатирой, которую вполне закономерно, в качестве одного из столпов погодинского «Москвитянина», он расценивал как «недостатки», как «излишние вспышки» (иными словами, как тенденциозность), прощая актеру эти «вспышки» за их талантливость.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.