Московского Малого театра актер Щепкин

Не избегнул этого закона и Михаил Семенович, что с наибольшей наглядностью проявилось в истории его отношений с Герценом, собственно в одном эпизоде этой истории, происшедшем в 1853 году.

Напомним, что это была полоса наиболее тяжкой общественно-политической реакции, какой ни до, ни после этого страна не переживала в течение всего XIX века. Эта реакция напугала, пришибла и омертвила весьма многих из тех, кто в предшествующие годы проявлял оппозиционное отношение к самодержавию и крепостническому барству.

С другой стороны, та же реакция рождала повышенную страстность политического негодования в деятельности Герцена, с 1847 года находившегося в эмиграции. Таким образом, пропасть, и до того отделявшая (в плане политическом) Герцена от его московских друзей, в эти годы резко углубилась.

При таких-то обстоятельствах произошло необычайно драматическое свидание Герцена с Шепкиным, приехавшим в 1853 году за границу. Изумляет та верность предчувствия, какую обнаружил Герцен перед этим свиданием. Он был и бесконечно счастлив, потому что горячо любил и высоко ценил своего друга, и полон тревоги, потому что наперед верно учел то настроение, с каким ехал к нему Щепкин. 24 февраля 1853 года, когда Щепкин находился еще в России, Герцен писал к М. К. Рейхель: «Если увижу Мих; шла Семеновича, то я с ума сойду. Вот никогда не ждал и не думал! До Парижа его надобно прикатить. А что-то и страшно мне… — я бы, кажется, никого из старых друзей видеть не хотел». И в том же духе — несколько позднее, 9 июня того же года, когда Щепкин находился уже за границей: «Ну, кланяйтесь Мих. Сем. Если б он вздумал в Лондон? А я истинно внутри души боюсь всех, кого давно не видал… Вы мне целую тетрадь напишите о нем, о его рассказах». И, наконец, 20 августа, вероятно, за несколько часов до свидания, в письме к той же Рейхель Герцен пишет: «Я не знаю, что, но странно: письма, поиезд Мих. Сем. — все это подняло во мне тревогу и будто весело, и нет, так что подчас я и готов отказаться от свидания».

«Весть о том, что мы печатаем по-русски в Лондоне, испугала, — писал впоследствии по другому поводу Герцен. — Свободное русское слово сконфузило и обдало ужасом не только дальних, но и близких людей; оно было слишком резко для уха, привыкнувшего к шопоту и молчанию: бесцензурная речь производила боль, казалась неосторожностью, чуть не доносом… Многие советовали остановиться и ничего не печатать; один близкий человек ¹ за этим приезжал в Лондон».

И в статьях, и в целом ряде писем Герцен настойчиво подчеркивал, что Щепкин со своей миссией представлял определенную группу, определенную среду, даже целое поколение. В самый день разлуки с Щепкиным, после свидания, 26 августа, он писал к Рейхель: «Мне кажется, что я в лице его простился с Русью. Мы разошлись или развелись обстоятельствами так, что друг друга не достанешь, и голос становится непонятен. Много пользы сделал мне Мих. Сем. Все правды лучше лжей, чего бы ни стоили». К ней же 8 сентября: «Взгляд Мих. Сем., часто исполненный отчаяния, есть взгляд наших друзей. Они вышли из деятельности». И десять лет спустя, в некрологе Щепкина, опять и с полной категоричностью: «Я видел ясно, что это — не только личное мнение Щепкина».

В одних и тех же выражениях Герцен объясняет как настроение Щепкина, так и облик среды, к которой он принадлежал. «Эго благородная, теплая, но надломленная рабством натура, — писал он о своем друге к Рейхель 17 октября 1853 года. — Для него еще и речь свободная кажется дерзостью». А немного ранее, 16 сентября, в письме к ней же: «Наши друзья представляют несчастное, застрадавшееся, благородное поколение». К ней же 20 апреля 1854 года: «Чему дивиться, что Мих. Сем. не понимал меня? Я начинаю едва понимать, что пишут и чем занимаются у нас. Какая страшная пустота и что за литераторы!» И если Герцен в чем-либо выделял Щепкина из его среды, то лишь в отношении личного мужества, которое он противопоставлял его гражданской, ушибленной рабством психологии: «Первый русский, — отметил и подчеркнул Герцен, — ехавший в Лондон, не боявшийся по-старому протянуть мне руку, был Михаил Семенович».

Миссия Щепкина — уговорить Герцена бросить дело свободного печатного станка за границей, притихнуть на несколько лет и этим дать возможность его друзьям легализировать его на родине — потерпела фиаско. Но Щепкин не унялся: «Он уехал, — писал в 1863 году Герцен, — но неудачное посольство его все еще бродило в нем, и он, любя сильно, сильно сердился, и, выезжая из Парижа, прислал мне грозное письмо. Я прочитал его с той же любовью, с которой бросился ему на шею в Фокстоне ², и — пошел своею дорогой».

 
¹ М С. Щепкин.

² Город в Англии, где произошла встреча Щепкина с Герценом.
 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.