Московского Малого театра актер Щепкин

Письмо Щепкина, о котором здесь упоминает Герцен, производит в высшей степени странное впечатление и вызывает недоумение какой-то причудливой смесью тонкого и ясного ума с ребяческой наивностью, глубокой искренности с чересчур примитивным лукавством. С одной стороны, Щепкин замечательно метко попадает здесь в самое уязвимое место пропаганды Герцена за уничтожение крепостного права, которое заключалось в отсутствии у него связей и опоры в широкой демократической среде. Щепкин формулирует эту мысль с такой ясностью и точностью и в таких политических терминах, какие сделали бы честь и заправскому образованному политику: «Ты знаешь Россию, все ее политическое устройство и вдруг взываешь к тому классу на святое дело, который не хочет этого и не может, потому что это связано с его жизненными интересами».

И в то же самое время Щепкин прибегает к такого рода аргументам: «С чего напала на тебя человеческая гордость делать их (т. е. крепостных) свободными против их воли?» Или же далее: «Что же касается до равенства, то на это может тебе служить ответом вся природа, в ней нет ни в чем равенства, а между тем все в полной гармоний».

В искренность высказывания этих пустяков меньше всего мог поверить, конечно, Герцен. Недаром впоследствии, в статье «П. А. Мартьянов и земский царь», в качестве примера человека, ненавидевшего крепостное право, он указал именно Щепкина: «Мартьянов ненавидел крепостное право и крепостников, ненавидел, как Михаил Семенович Щепкин, как Шевченко». Да и сам Щепкин под конец письма почувствовал, что у него получилось нечто невразумительное: «Может быть, тут нет логического порядка мыслей, — признается он, — зато нет строки, которая бы не была облита горькими слезами. Конечно, это тоже слабость, но что же делать, я не могу сухо любить человека и, не взирая на разность убеждений, я не умею переставать любить».

Дело объясняется просто. Щепкин едва ли не лучше кого бы то ни было из современников знал и природу крепостников, и жажду крепостных от них избавиться. И если этот опытный и тонкий ум все же прибегал к столь жалким аргументам, как гармония неравенства в природе, или что деятельность Герцена противоречит «воле» крепостных, то лишь потому, что «надломленная рабством», по глубокому выражению Герцена, натура, с одной стороны, а с другой — горячая любовь к другу, — соблазнили его занять явно безнадежную и фальшивую позицию, — безнадежную и в политическом, и в моральном смысле. А подобного рода позиции, как известно, жестоко мстят тем, кто их защищает: делают их смешными.

В какой мере попытка Щепкина «уговорить» Герцена бросить политическую борьбу была продиктована артисту упадочным настроением тогдашнего русского общества, ясно видно из небольшого эпизода, описанного Герценом. В 1858 году Щепкин ездил в Петербург к директору театров Гедеонову добиваться уплаты московским актерам незаконно удержанных с них денег. Но все его доводы и угрозы жаловаться не подействовали на Гедеонова. Тогда Щепкин заявил: «Ваше превосходительство, деньги эти принадлежат, в этом и вы согласны, бедным артистам; они мне поручили ходатайствовать об их получении; вы мне отказали и обещаете отказ министра. Я хочу просить государя — вы мне запрещаете как начальник!.. Мне остается одно средство: я передам все дело в «Колокол»…» Гедеонов стал грозить Щепкину арестом, но… кончил тем, что деньги выдал.

О чем говорит этот эпизод? О том, что в 1858 году, после краха николаевщины и подъема общественного настроения, иным стало гражданское настроение Щепкина.

И все же надо признаться, что, указывая на политическую «неблагонадежность» Щепкина, Закревский заблуждался лишь относительно ее степени и форм проявления, но в самом ее наличии он не заблуждался. Неблагонадежной стала в Москве игра Щепкина на сцене, неблагонадежным выходил он на подмостки не только в роли Городничего или Фамусова, где он, так сказать, в лоб обличал прогнивший строй великой страны, но и в тех ролях простых «маленьких» людей, о которых писал Белинский. Это был тот разъедающий устои сословно-дворянского строя демократиям, который с исключительным богатством оттенков представлен в русской литературе, начиная чуть ли не с Фонвизина, но уже в полную силу — у Пушкина. У Щепкина здесь был свой оттенок, наиболее близкий аналог которому в литературе — «Записки охотника» Тургенева или многие стихотворения Некрасова, где простой человек по большей части изображен не как объект жалости к его несчастьям, вроде Антона-Горемыки у Григоровича, Акакия Акакиевича у Гоголя, станционного смотрителя у Пушкина, Поликушки у Толстого, и т. д., и т. д., но как объект уважения к его заслугам, его труду, его моральной стойкости, его душевным качествам, его общественной полезности, — словом, как человек, большие заслуги которого или вовсе не вознаграждены, или же не полностью, не по всей справедливости вознаграждены обществом, которое поэтому перед ним в долгу ¹. Именно такие люди являются героями двух пьес, игра в которых Щепкина неизменно сопровождалась пламенными овациями: одноактная пьеса Соважа и Делюрье «Матрос» и пьеса Фурнье «Жакард или Жакардов станок», названная так по имени главного героя, переплетчика Жакарда.

 
¹ Б. В. Алперс в противоположность своей грубо-ошибочной трактовке щепкинского Городничего верно и правильно пишет в то« же книге о подлинных любимцах Щепкина — простых людях, проявляющих большую душевную стойкость, нравственную силу и человеческое достоинство.
 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.