Московского Малого театра актер Щепкин

Вот тот вопрос, ответ на который и определяет характер демократизма Щепкина и степень его «неблагонадежности». А ответ этот в главном ясен: не только с сочувствием к главным героям, с печалью по поводу «их обездоленности, но и с живым ощущением их нравственной красоты, их моральной стойкости, их самоотверженного героизма. И, вероятно, не в одну голову закрадывалась при этом «опасная» мысль о каких-то существенных неполадках во всем строе жизни, где такие драгоценные люди, как Жакард и Симон, обречены на тяжкое существование.

Для генерала Закревского и подобных ему владык жизни этого, конечно, было вполне достаточно, чтобы зачислить Щепкина в разряд «на все готовых», жаждущих переворота революционеров. В действительности же типичнейший для своей эпохи представитель просветительства Щепкин был вecьмa и весьма далек от каких-либо революционных поползновений. Свой взгляд на общественно-политическое значение того искусства, которому артист отдавал себя всего без остатка, он ясно выразил в письме к кавказскому наместнику князю Барятинскому, приглашавшему Михаила Семеновича на гастроли в Тифлис: «Надеюсь, что ваше сиятельство заботитесь насчет театра не для одной только забавы, но чтобы — забава забавой, но и развивалось бы искусство, которое так полезно для народа. Во все века искусство было всегда впереди массы, а потому, добросовестно занявшись оным, нечувствительно и масса подвигается вперед». Его надежды на будущее были оптимистичны, питаясь высокой оценкой талантливости русского народа. В 1853 году, отмечая в письмах к Погодину из-за границы то положительное и отрицательное, что он там увидел, Щепкин, возвращаясь мыслью на родину, писал: «Как я ни люблю матушку Россию и русского человека, но все, мне кажется, он не дорос еще до того, чтобы так воспользоваться всем, что дала природа, как немцы: честь и слава им. Но погоди, немчура, мы дорастем и перерастем тебя, лишь бы развилось на нашей матушке России ученье! Ученье, ученье и ученье — по словам Гоголя, вперед! вперед!»

Все это, как мы видим, совершенно не выходит из рамок просветительства. Но просветительный демократизм Щепкина был подлинный и страстный, не заемный, а органический, выстраданный годами тяжкого личного опыта, навсегда зарядившего артиста глубоким сочувствием к обездоленным, к жертвам социальной несправедливости, столь же глубоким уважением к людям труда и исключительной симпатией к выдержке и стойкости человека в борьбе с житейскими невзгодами, к сохранению человеком сознания и чувства своего достоинства в любых обстоятельствах.

Для правильного понимания характера щепкинского демократизма необходимо всегда учитывать резкое своеобразие всего духовного облика артиста, накладывавшее свою печать, между прочим, и на формы проявления его демократизма. Л. Ф. Кони, посещавший Щепкина в Москве на склоне лет великого артиста в 1862 году, приводит в своих воспоминаниях чудесную сценку, где своеобразный характер демократизма Михаила Семеновича выступает очень выпукло и где вдобавок частично проглядывают самые корни его. «Однажды при мне на улице, — пишет Кони, — перед окнами обиталища Михаила Семеновича, появился итальянец-шарманщик с девочкой-певичкой. Щепкин велел позвать их в комнаты и спросил, знают ли они «гимн» приводившего его в восхищенье Гарибальди. Итальянец радостно закивал головой и заиграл, а девочка запела, выводя тоненьким голоском: «evviva Garibaldi!» (да здравствует Гарибальди!), чем они привели в крайний восторг старика, который стал тихонько подпевать, проливая слезы. Когда щедро одаренный шарманщик и тепло обласканная девочка ушли, Щепкин с великим удовольствием рассказал мне о   ходившем в народе на Украине слухе, что предок популярного героя был вовсе не итальянец, а взятый в плен генуэзцами запорожец Загребайло, переделанный на чужбине в Гарибальди».

Не требуется долго доказывать, что демократизм Щепкина схвачен в этой сцене во всей его непосредственности. И он насквозь пропитал искусство артиста, сообщив ему волнующий колорит необыкновенно искреннего и заразительного гуманизма. Сколько-нибудь, однако, резкий протест, призыв к активной борьбе для натуры Щепкина, по выражению Герцена, «надломленной рабством», был закрыт. Не Вильгельм Телль был его любимым героем, а матрос Симон.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.