Московского Малого театра актер Щепкин

Возьмем, в самом деле, его отношение к «Грозе». Вот что сообщает по данному вопросу А. Ф. Кони в своих воспоминаниях:

«Вместе с многими из моих сверстников я зачитывался добролюбовским «Темным царством» и «Светлым лучом в темном царстве». Каково же было мое удивление, когда я встретил весьма критическое отношение к «Грозе» со стороны ветерана лучшей русской сцены!.. Народная драма, скатал Щепкин, должна быть написана в выражениях, свойственных народному воззрению. Поэтому странно, что Островский выставляет, как идеал, женщину, «решившуюся всенародно объявить себя курвой». Дикой, по его мнению, неправдоподобен и карикатурен. Нельзя выставлять, в условиях современности, самодура действующим беспрепятственно в такое время, когда никто его самодурству уже не покорится… Так сильно влияли на взгляды замечательного и глубокого артиста традиции условного искусства!»

О том, что Щепкин в данном случае был неправ по существу своей оценки «Грозы», не может быть двух мнений. Однако двух мнений не может быть и о том, что его аргумснтация абсолютно ничего общего не имеет с западничеством. Мало того, как раз в «Грозе» Островский выступал беспощадным обвинителем по адресу столь идеализируемой Аксаковыми и Погодиным «старины», «стариного уклада» и т. п. Иными словами, в сложившейся ситуации все симпатии Щепкина были бы на стороне Островского и его пьесы, если бы в своем суждении о ней он хоть мало-мальски руководился неприязнью к славянофилам.

Нет, со всей прямотой надо признать, что в данном случае именно Щепкин своим укором по адресу Катерины, — хотя бы и не от своего лица, а от имени «народных воззрений», — проявил известный консерватизм.

Столь же неосновательно навязывать Островскому роль бойца в стане Аксаковых и Погодина. Какие могут быть в этом смысле сомнения, когда самые дифирамбические страницы об Островском принадлежат перу пламенного революционного демократа Добролюбова; когда в течение едва ли не десяти лет великий сатирик Салтыков неизменно открывал январскую книгу руководимого им журнала «Отечественные записки» пьесой Островского. Могло ли быть такое отношение со стороны Добролюбова и Салтыкова к писателю из консервативного лагеря!

Нам представляется, что и замечание Щепкина по адресу Любима Торцова, и его отношение к Катерине и «Грозе» вытекают из одного источника и что этот источник — не общественно-политические взгляды великого артиста, а тот кодекс личной морали, который прочно сложился в душе Щепкина ко времени, о котором идет речь в данном случае, т. е. к середине пятидесятых годов прошлого века. Это было уже на самом склоне лет Михаила Семеновича, когда его необыкновенно счастливая семейная жизнь, с ее чистотой, верностью и дружеской спаянностью, не могла не оставить глубокого отпечатка на отношениях Щепкина к семье вообще, к чувству долга вообще, к верности вообще, к личной добродетели вообще, и т. д., и т. д. и в какой-то степени придать этим отношениям характер патриархального ригоризма, требовательности. Да, Любим Торцов, этот двойник парикмахера Пантелея Ивановича, ставшего членом семьи артиста, — хороший человек, но я к нему, как к Пантелею Ивановичу, Щепкин предъявляет определенные моральные требования, в частности требование борьбы со своей слабостью, виртуозно соединяя при этом беспредельную деликатность с настойчивостью и твердостью. Естественно, что никоим образом он не может допустить, чтобы кто-нибудь сделал себе знамя из слабости человека, чтобы пьянство Любима Торцова.сошло за добродетель.

Да, Катерина сломлена и раздавлена своей тяжкой судьбой. Но вот матроса Симона не могла же сломить и тяжкая судьба! Щепкин, говоря о Катерине, словно лишь выражает народное отношение к ее измене, но трудно сомневаться, чтобы сам он его не разделял! Самоубийство Катерины в «Грозе» и «Гроза» в целом не были для Щепкина «лучом света в темном царстве», а были показателями человеческой слабости, с которой надлежит бороться.

Во всяком случае, всего меньше можно приписывать «западничеству» Щепкина консервативно-патриархальное отношение к «греху» героини «Грозы». Уж гораздо ближе стояло бы оно к славянофильству, если бы вообще коренилось в общественно-политических взглядах Михаила Семеновича.

Что же касается, наконец, личных связей Щепкина с Герценом, Грановским и другими, как аргумента в пользу его «западничества», то и это неосновательно. Он был близок и с С. Т. Аксаковым, и даже с Погодиным, что в свою очередь не дает ни малейшего повода причислять его к славянофилам. И характерно, что при резком размежевании этих лагерей ни тот ни другой не заявлял притязания на всецелое «обладание» Щепкиным. Объяснить это можно только так, что он не был ни тем, ни другим. Фразу Прова Садовского насчет того, что Грановский «наспринцовывает» Щепкина западничеством, было бы опрометчиво причислять к категории исторических свидетельств: это—не более как образец сочного закулисного остроумия великого актера.

Резюмируя, повторяем: не то или иное политическое направление Щепкина сказалось в его замечаниях, касающихся произведений Островского, а лишь очень характерная черта в его нравственном облике и связанные с нею житейские симпатии.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.