Московского Малого театра актер Щепкин

32

Первое, что привлекает тут внимание биографа, — это, так сказать, жреческое отношение Щепкина к театру, а соответственно и к обязанностям актера, которое никоим образом не может быть объяснено одной лишь страстной любовью артиста к театру. Нет, тут сверх того с полной отчетливостью выступает твердая внутренняя уверенность актера и его ясное сознание, что театр и он, актер, выполняют какую-то громадную, жизненно важную миссию. И мы полагаем, что на долю Щепкина, а не кого-либо из его предшественников, выпало трудное счастье сделаться основоположником русского реалистического театра именно потому, что такой уверенности в важности выполняемой миссии у его предшественников, совершенно сознательно державших курс в своем искусстве на ничтожную группу «избранных» зрителей, вкус которых был подчеркнуто антинационален, — не было и быть не могло, аналогично тому как это происходило в русской литературе с Пушкиным по отношению к его предшественникам. Реализм, близость к жизни, к действительности, к интересам и запросам народа — это не просто одно из направлений в литературе и искусстве, — нет, это единственно национальное направление, потому что только оно провозглашает и утверждает новые, враждебные предшествующим, глубоко национальные критерии прекрасного как в эстетике, так и в этике: правду, народность и простоту. С наибольшей точностью, универсальностью, глубиной и ясностью это было позже формулировано писателем, в творчестве которого названные критерии воплощены с наибольшим могуществом, Львом Толстым: «Нет величия там, где нет простоты, добра и правды».

В историческом росте русского театра произошло совершенно то же самое, что и в историческом росте русской литературы, но лишь несколько позднее (что, впрочем, вполне закономерно, потому что пролагала путь литература): под могучим воздействием великого исторического события — Отечественной войны 1812 года, выигранной народом, интерес и внимание наиболее чутких и одаренных людей, в противоположность прежнему пренебрежительному отношению к народу, обратились к его силам, к его взглядам, к его представлениям о важнейших сторонах жизни, и в своем творчестве они стали отводить народу место не объекта, а субъекта истории. Затем, критическое отношение к культурному засилью иностранцев, к преклонению перед всем «заграничным», встречавшееся и ранее в тех или иных произведениях русских писателей (например, в «Недоросле» Фонвизина), переходит уже в иной тон и в иной масштаб: достаточно напомнить гневные инвективы Чацкого по адресу французика из Бордо и его благоговейных слушателей. И, наконец, процесс увенчивается появлением «народной драмы» Пушкина «Борис Годунов», образами «русской душою» Татьяны, капитана Миронова и всем творчеством гениального русского поэта в целом. Победа, одержанная в русской литературе национальной точкой зрения, идеей и темой, так бесспорна, что ее не в силах оказываются поколебать даже две следующие друг за другом подлинные национальные катастрофы: убийство Пушкина и вслед за ним Лермонтова. Пройдет еще три-четыре десятка лет — ничтожный срок для глубоких культурных процессов, — и мы станем очевидцами подлинного чуда: в среде образованных русских людей не редкость будет встретить человека, молодость которого проходила под знаком господства французской литературы и подражания ее образцам и который под старость воочию видит не только освобождение родной литературы от навязанной ей подражательности, но и неоспоримую мировую гегемонию литературы Пушкина и Толстого, — гегемонию, признаваемую самими побежденными литературами в лице их наиболее честных и трезвых представителей. И произведением, величественно возвышающимся над уровнем всего мирового творчества, не имеющим равного себе в истории всей человеческой культуры, окажется сугубо национальный русский роман «Война и мир», вся титаническая мощь которого и направлена к утверждению нового этического и эстетического принципа: «Нет величия там, где нет простоты, добра и правды».

Тот же характер процесса открывается внимательному глазу и в эволюции русского театра. В самом деле, разве не показательно, что деятельность человека, первым заронившего семена сценической простоты и правды в душу будущего реформатора русского театра, — деятельность князя Мещерского — почти бесследно прошла для нашего театра! Если бы Щепкин не посвятил ему в своих «Записках» этих драгоценных страничек благоговейного признания, то имя Мещерского, как театрала, вообще кануло бы в небытие. Щепкин видел его уже стариком, но вся предшествующая жизнь Мещерского, как и деятельность его в области театра, так и осталась в потемках. У него нет даже простой коротенькой биографии! Так неинтересна Казалась современникам жизнь этого предтечи реализма на сцене…

Весьма немногим лучше обстояло дело с теми, кто наследовал Мещерскому в попытках внести жизнь на сцену: с Шушериным, Плавильщиковым, Воробьевым и другими. Их имена остались в истории русского театра не в качестве имен провозвестников нового, реалистического направления.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.