Московского Малого театра актер Щепкин

Сам Щепкин формулировал в тех же терминах свои требования к актеру: «Театр для актера храм… Священнодействуй или убирайся вон».

Если, исходя из практики самого Михаила Семеновича, судить о том, что лично ему представлялось наиболее обязательным и важным для актера, то, пожалуй, это будет требование, чтобы в театре, во время исполнения своей роли, актер, строго говоря, перестал чувствовать себя актером; наоборот, вне стен театра он никогда не должен забывать, что он актер, и всегда должен готовиться к исполнению той или иной роли.

В этой формулировке нет ни малейшего намерения высказывать парадоксы: таковы факты, точно установленные как современниками Щепкина, так и им самим в его письмах. «Делая шаг на сцену, — записывает режиссёр Соловьев подлинные слова Щепкина, — оставь за порогом все твои личные заботы и попечения; забудь, что ты был, и помни только, что ты теперь… Читая роль, всеми силами старайся заставить себя так думать и чувствовать, как думает и чувствует тот, кого ты должен представлять; старайся, так сказать, разжевать и проглотить всю роль, чтоб она вошла тебе в плоть и кровь. Достигнешь этого — и у тебя сами родятся и истинные звуки голоса и верные жесты, а без этого, как ты ни фокусничай, каких пружин ни подводи, а все будет дело дрянь. Публики не надуешь: она сейчас увидит, что ты ее морочишь и совсем того не чувствуешь, что говоришь». Своему ученику, знаменитому актеру Шумскому, Щепкин писал: «Влазь, так сказать, в кожу действующего лица». Артистке Шуберт: артист «должен начать с того, чтобы уничтожить себя, свою личность, всю свою особенность и сделаться тем лицом, какое ему дал автор; он должен ходить, говорить, мыслить, чувствовать, плакать, смеяться, как хочет автор, — чего выполнить, не уничтожив себя, невозможно». Коротко говоря, актеру на сцене необходимо стать на время совершенно другим человеком, — «не подделаться, а сделаться», как формулирует Щепкин в том же письме к Шуберт. Не зря предписывает он актеру на сцене не только смеяться, плакать и т. д., как изображаемое лицо, но и «мыслить», как то же лицо. Другими словами — это означает полное перевоплощение: не только зрители, нo и сам он должен на время забыть, что он такой-то актер Иванов или Степанов.

Но вот занавес последний раз опустился, огни рампы погасли, Иванов или Степанов покидает театр. И тут у самого порога его уже поджидает Щепкин с напоминанием о том, что с этого момента вступает в свои права новый владыка над его внутренним миром, имя которому «наблюдение», «изучение». Как на сцене он должен был забыть, что он актер, так вне сцены он ни на минуту не должен об этом забывать. У себя ли дома, в обществе ли друзей, знакомых или совершенно незнакомых людей, лично ему чуждых и нисколько не интересных, — все равно он должен жадно в них всматриваться, поглощать и складывать в запас своих наблюдений все, что подметит характерного, обогащающего знание самых разных людей в самых разнообразных отношениях, положениях и обстоятельствах, — он должен смотреть на окружающий его мир только глазами актера.

Вот отрывок из письма Щепкина к актеру Шумскому: «Старайся быть в обществе, сколько позволит время, изучай человека в массе, не оставляй ни одного анекдота без внимания ¹, и всегда найдешь предшествующую причину, почему случилось так, а не иначе; эта живая книга заменит тебе все теории, которых, к несчастью, в нашем искусстве до сих пор нет. Потому всматривайся во все слои общества без всякого предубеждения к тому или другому, и увидишь, что везде есть и хорошее и дурное, и это даст возможность при игре каждому обществу отдать свое, т. е.: крестьянином ты не будешь уметь сохранить светского приличия при полной радости, а барином во гневе не раскричишься и не размахаешься, как крестьянин. Не пренебрегай отделкой сценических положений и разных мелочей, подмеченных в жизни».

Нам уже приходилось указывать на то, что самая биография Щепкина обусловила громадный масштаб его жизненных наблюдений в самых различных сферах — «от дворца до лакейской», как сам он определял. Но впечатление от его образа действий вне сцены таково, словно он тем более стремился к обогащению своего запаса наблюдений, чем богаче становился этот запас. «Вся жизнь Щепкина и вне театра, — писал о нем С. Т. Аксаков, — была для него постоянною школою искусства; везде находил он что-нибудь заметить, чему-нибудь научиться; естественность, верность выражения, бесконечное разнообразие и особенности этого выражения, исключительно принадлежащие каждому отдельному лицу, действие на других таких особенностей — все замечалось, все переносилось в искусство, все обогащало духовные средства артиста. Более двадцати лет я вместе с другими следил за игрою Щепкина на сцене и за его внимательным наблюдением бесед общественных. Нередко, посреди шумных речей или споров, замечали, что Щепкин о чем-то задумывался, чего-то искал в уме или памяти; догадывались о причине и нередко заставляли его признаваться, что он думал в то время о каком-нибудь трудном месте своей роли, которая вследствие сказанного кем-нибудь из присутствующих меткого слова вдруг освещалась новым светом. Иногда одно замечание, кинутое мимоходом и пойманное на лету, открывало Щепкину целую новую сторону в характере действующего лица…»

 
¹ Напомним, что под словом «анекдот» в ту пору разумели иное, чем сейчас, подводя под него такие понятия, как случай, явление, отчасти даже случай с оттенком поучительности.
 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.