Московского Малого театра актер Щепкин

К числу частых актерских соблазнов относится и стремление добиться у той или иной части зрителей успеха средствами, решительно ничего общего не имеющими со сценическим искусством, например, польстить тем или иным особенностям вкуса, «понравиться» в пошлом смысле этого слова, т. е. понравиться не исполнением роли, а независимо от роли, и т. п. Щепкин воспринимал такие приемы, как профанацию искусства.

В сороковых годах на петербургском театральном небосклоне засияла и быстро погасла яркая звездочка артистки Асенковой. Она была чрезвычайно миловидна, талантлива, и вдобавок к тому молва приписывала ей необыкновенную стойкость в борьбе со специфическими домогательствами сильных мира сего, до самого Николая I включительно, так что имя Асенковой было окружено ореолом. Пробыв на сцене всего лет пять, она сошла в могилу, провожаемая всеобщей печалью. Некрасов посвятил ее памяти прочувствованные стихи.

Благодаря своей живости, бойкости и миловидности Асенкова вызывала особенный энтузиазм, играя юношей в ролях с переодеванием, так называемых «травести», весьма в ту пору распространенных. В уже цитированных нами письмах Серова к Стасову мы находим в связи с этим любопытное упоминание о его разговоре со Щепкиным. «Об Асенковой, — пишет Серов, — он не перестает жалеть, что ее сгубили мужские роли. Он, как и мы, ненавидит этот гермафродитизм. Один раз Асенкова спросила его, как он ее находит в «Полковнике старых времен». Он отвечал ей вопросом: «Почему вы не спрашиваете меня, каковы вы были в такой-то роли молодой светской дамы?»— «Потому что я знаю, что я там не хороша». — «Следовательно, вы ждете похвалы: ну, так утешьтесь, вы в «Полковнике» были так хороши, что гадко было смотреть». Когда артист Шумский, любимый ученик Щепкина, заботливо им выпестованный, однажды загримировался, по выражению Михаила Семеновича, «Купидоном» из суетного желания понравиться какой-то особе в зрительном зале, Щепкин накинулся на него с невообразимой яростью: «Мерзкая, самолюбивая физиономия! Смазливая бабья рожа для тебя дороже, интереснее всего твоего дела, дороже истины! Ты как должен был загримироваться? Как? В уродливом теле душевня красота. А ты что изобразил?»

Щепкин превосходно знал всю разрушительную силу мелкого «актерского» тщеславия, самообольщения, весь этот специфический яд искусства, тем более грозный, чем он невиннее с виду, чем «законнее» его происхождение от всем известной истины, что-де «слабости свойственны человеку», что-де праведников не бывает, все грешники, и тому подобных лазеек для измельчания и снижения предъявляемых к деятелям искусства требований. И тут обширный опыт и тонкий ум артиста подсказывали ему наиболее эффективные приемы борьбы с этим злом.

В книге «Моя жизнь в искусстве» Станиславский приводит со слов великой артистки Малого театра Федотовой, ученицы Щепкина, рассказ о том важнейшем в жизни актера моменте, все впечатления которого навсегда западают в душу, — о ее дебюте:

«Наконец, сыграла я, батюшка, дебютировала, окрестилась. Треск, аплодисменты, вызовы! Стою, как дура, не могу опомниться. Сделаю книксен публике и скорей бегу со сцены за кулисы, и опять на сцену, и опять книксен, — и за кулисы. Просто измучилась, батюшка мой. А на душе-то радостно, тепло. Неужели все это я натворила! А в кулисах сам старик Михаил Семенович стоит с палочкой и улыбается. А улыбка-то у него добрая, добрая. А что это значило для нас, батюшка: Михаил Семенович улыбается!» — это только мы да бог знаем. Прибегу за кулисы, он меня утрет платком, поцелует, потреплет по щеке. «Умница, скажет, не даром я тебя, а ты меня мучили. Ну, иди, иди! Кланяйся, пока хлопают. Получай, что наработала». И опять на сцену, на все стороны книксен, и опять — за кулисы. Наконец, затихли».

И вот к этому-то, неизгладимому до конца жизни артиста, моменту и приурочил Щепкин «противоядие» актерскому самообольщению: «Ну, а теперь пойди сюда, умница, — подозвал меня батюшка Михаил Семенович. —- За что тебе хлопали, умница, знаешь? Ну, я скажу. За то, что рожица у тебя смазливая и молодая. Ну, а если б я со своей старой рожей так сыграл, как ты сегодня? Что бы со мной сделали? Да со сцены помелом погнали бы. Ты это помни. Ну, а теперь иди и слушай комплименты. А мы с тобой потом поговорим обо всем. У нас — свои счеты!»

Подобного рода неутомимые побуждения к совершенству, к преодолению ядовитых соблазнов актерского самообольщения сыграли в истории развития русского театра неоценимую роль «щепкинской школы», прямыми воспитанниками которой считали себя не только такие артисты, как Федотова, Шумский, Самарин и другие, непосредственно общавшиеся с Щепкиным, но с полной правомерностью и такие, как Станиславский, как Яблочкина, прошедшие его школу в порядке преемственности от названных нами выше мастеров сцены, в атмосфере живой и действенной традиции. В самом генезисе этой традиции была особенность, делавшая ее неотразимой: ее основоположник считал свои лозунги — «никогда не успокаивайся на достигнутом», «не самообольщайся успехом», «успех пьесы — это и есть успех актера» и т. д. обязательными не только для других, но в первую голову — для себя, и для себя — с особенной беспощадностью обязательными! «В эпоху блистательного торжества, — писал Аксаков, — когда Петровский театр, наполненный восхищенными зрителями, дрожал от восторженных рукоплесканий, был в театре один человек, постоянно недовольный Щепкиным: этот человек был сам Щепкин. Никогда не был собою доволен взыскательный художник, ничем неподкупный судья!» В «системе Щепкина, которую мы пытаемся очертить, это может быть названо так: «Свободное от профессиональных соблазнов постоянное стремление к совершенству».

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.