Московского Малого театра актер Щепкин

Их знакомство произошло в Париже в 1853 году, уже после того, как к имени Рашель, артистки огромного дарования, присоединилась в демократических кругах России особого рода политическая симпатия в связи с выступлениями артистки в 1848 году, когда она, с исключительной мощью и трагической выразительностью, исполняя Марсельезу, давала изображение Франции, оплакивающей крушение Февральской революции. «Ее песнь испугала, —- писал Герцен в статье «После грозы», — толпа вышла задавленная… Это был погребальный звон середь ликований брака, это был упрек, грозное предвещание, стон отчаяния середь надежды». Однако и помимо этого Рашель, как актриса, производила громадное впечатление, что дало повод Герцену еще задолго до Февральской революции написать о ней: «Пока она на сцене, что бы ни делалось, вы не можете оторваться от нее; это слабое, хрупкое существо подавляет вас; я не мог бы уважать человека, который не находился бы под ее влиянием во время представления».

При первом знакомстве в Париже Щепкин и Рашель обменялись обычными любезностями. На вопрос артистки, каково впечатление Михаила Семеновича от французских театров, Щепкин дал, по сути дела, убийственный ответ: «Где должно говорить чувство, страсть, там я везде слышал декламацию, одни и те же заученные тоны». Однако лично Рашель замечание это не касалось, так как Щепкин в то время, вероятно, еще не успел видеть ее на сцене.

Точно так же отзывался он о французских театрах в своих письмах из Парижа, о чем мы узнаем из писем жены Михаила Семеновича к сыну: «Он пишет, — сообщает она, — как был в Париже и как он наслаждался всему, и что он много видел и всему сочувствовал и видит, какой он невежа и многого не знал». А недолго спустя она же пишет о Михаиле Семеновиче: «Он, слава богу, здоров, при всех удовольствиях и редкостях очень скучает по Москвe. Пишет: нет, друзья, там я без вас никуда не гожусь и потому спешу уехать отсюдова, все прискучило. А я понимаю, что его не удовлетворяют актеры, все без души играют, все заученное. — Играй, говорит, так, чтобы я не видал, что заученное. Был в Лондоне и там смотрел пиесу мольеровскую. Пишет, играют его с уважением, но только все заучено, и он остался еще недовольнее и уехал, говорит, с грустью, не нашел, чего желал».

Нетрудно догадаться, чего Щепкин желал и чего он не нашел: гармонического сочетания изучения, труда, отделки — с вдохновением, огнем, душевным трепетом. И когда он увидел наконец на сцене и самоё Рашель, она не поколебала в нем этого впечатления от зарубежного сценического искусства.

Рашель приехала в Россию в 1854 году, и тут Щепкин не пропустил ни одного ее спектакля, а сверх того почти ежедневно навещал ее. Оба они были друг другом чрезвычайно заинтересованы, а после ее отъезда из Москвы Михаил Семенович писал Анненкову: «Появление Рашели весьма благодетельно для искусства. Она столько бросила в мою старую голову мыслей, что не знаю, как и ладить с ними. Главное скажу, что она ясно показала, как нужно изучение. Она уехала, а я все под ее впечатлением, она меня подстрекнула, и я мысленно учусь».

Мимоходом напомним, что «ученику» в то время шел 66-й год — явление не столь частое! Но вот что замечательно: учиться он учится, и в восторг от игры Рашель он приходит, но за всем тем он ее и критикует. Вот как сообщила об этом жена Михаила Семеновича в письме к сыну: «Отец от игры ее иногда ночи не спит, но все видит заученное».

Как мы уже указывали, в Париже Щепкину едва ли довелось видеть Рашель на сцене. Но те, кто видел ее и раньше, и здесь, в Москве, отмечали значительную перемену в характере ее игры. Например, Анненков, видавший ее в Париже в той же пьесе и тогда же, когда и Герцен, и столь же ею восхищенный, писал Тургеневу по поводу московских гастролей артистки: «От парижской Рашели осталось весьма малое, или, может быть, для иностранцев принимает она другую манеру. Представьте, что она возвысила в тройную степень все, что есть внешнего, риторического, громкого в трагедии Расина… Так, говорят, виноделы прибавляют водки в то шампанское, которое назначается для Англии. Много водки подбавила Рашель для нас».

В дальнейшем Анненков значительно смягчил свои отзывы об игре Рашель, а сложность общего впечатления побудила его заняться анализом ее искусства в форме трех писем к Щепкину, на которые Михаил Семенович отвечал необычно пространными для него письмами.

Если Рашель, действительно, «много водки подбавила» в своих московских гастролях, то за это остается лишь благодарить судьбу, потому что трудно по достоинству оценить значение его писем об этих гастролях: по всей справедливости они должны быть названы пророческими относительно судеб русского сценического искусства.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.