Московского Малого театра актер Щепкин

Щепкин писал не ученый трактат о всемирных судьбах театра, а частное письмо к приятелю, и потому более чем естественно, что он набросал в нем лишь самую общую схему этой судьбы как за рубежом, так и у нас, проявив совершенно поразительную прозорливость! В отношении прогнозов для русского театра она достойна быть названа гениальной. Тут если можно в чем-либо упрекнуть великого актера, то разве — при всей его оптимистичности — в недостатке оптимизма. Его письмо датировано 1854 годом. Стало быть, прошло всего лишь 44 года, как по инициативе исключительно частных лиц, скромных молодых актеров, имена которых никому не были известны, возник театр, вся идейная и профессиональная структура которого была насквозь проникнута теми принципами, какие пропагандировал Щепкин и которые воплотились в этом театре с такой полнотой, о какой, вероятно, и он не мечтал; театр, в охват которого вошли оба полюса сценического искусства: глубочайшая душевность чеховских пьес, которых «без души» не только сыграть, но и поочесть толком нельзя, и грандиозные постановки «Царя Федора Иоанновича» или «Юлия Цезаря», совершенное воссоздание исторической правды которых, потребовавшее невообразимо тщательного и упорного изучения, удивило мир. Как далеко это было от пресловутых «русского авось» и «русской лени», которые внушали опасение радужным мечтам Щепкина! Ведь характернейшей чертой рождения Московского Художественно-Общедоступного театра, наложившей отпечаток на всю его дальнейшую славную судьбу, было нечто прямо противоположное и «лени», и этому «авось»: смелая инициатива, самоотверженный, фанатический труд, не знающее границ изучение! И еще одно важное обстоятельство: театр этот возник не «сверху», а «снизу», из недр общества, а не казны, — возник подобно тому, как кристалл выпадает из пересыщенного раствора. Его создала духовная культура Москвы, культура страны и народа. И он оказался самым культурным театром во всем мире, общепризнанным учителем театрального искусства.

Все это необходимо учесть, чтобы по достоинству оценить гениальную прозорливость Щепкина, свежесть, силу и размах его мысли, меткость и верность суждений. Словно он в самом себе чувствовал все те семена, из которых должна была подняться буйная поросль национального русского театра.

Так это и было. Главнейшие элементы насыщенного правдой жизни реалистического искусства жили на русской сцене и до Щепкина, но в разрозненном виде. У одного, как у великого современника Щепкина — Мочалова, был львиный темперамент, но отсутствовало упорное изучение роли» ¹. Другие, как Каратыгин, «прорабатывали» каждый свой жест, каждое слово и движение, но принципиально ограждали в своей игре изображаемое лицо от самого слабого дуновения живого чувства и непосредственности. Третьи, вообще не задаваясь широкими проблемами, достигали порой большого совершенства в тесном кругу определенных ролей, но дальше этого и не стремились. Таков был, например, Сосницкий, до такой степени пристрастившийся к наделению изображаемых лиц специфически петербургскими чертами, что самые эти черты стали восприниматься зрителями как своего рода провинциальные. Таков был и Мартынов, по поводу которого Щепкин в разговоре с Серовым заметил, что «в Мартынове больше таланта, нежели в нем (т. е. в самом Щепкине. — А. Д.), только он дальше не пойдет, потому что у него нет репертуара, а на одних ролях пьяниц или Дезире Корбо ² далеко не уедешь».

Щепкин совместил в себе все то ценное и важное, что было в каждом из них, а главное — впервые осмыслил свою работу актера, как творчество национально-русское, имеющее общие корни со всеми другими важнейшими отраслями духовной деятельности народа. Вот этого сознательного курса на национальный характер русского сценического творчества до Щепкина в истории русского театра никто не придерживался, никто не помещал его в центре своей творческой системы, никто так широко не мыслил категориями философии национального русского театра, как Щепкин. «Злоупотребление громких слов, — писал Герцен в 1859 году в статье «Россия и Польша», — противно русскому характеру, чрезвычайно реальному и малопривыкшему к риторике». Щепкин, как мы видели, формулировал ту же самую мысль применительно к национальному характеру русского театра, притом независимо от Герцена и за пять лет до него, в 1854 году. То, что он выражал эти мысли не в традиционно-книжной терминологии, которая была ему чужда, а как бы по-домашнему, в «простецкой» непритязательной форме, нисколько их не снижает, не лишает глубины. «При нашей сильной природе, — писал он, — мы не доросли еще до добросовестного труда». Конечно, это не из философского трактата, но можно ли оспаривать, что это — ясное указание на необходимость придерживаться национального курса в развитии искусства, — курса, совмещающего в себе все, что может дать труд и талант!

 
¹ В последнее время были попытки опровергнуть принадлежащую Герцену известную характеристику Мочалова, как актера, не работавшего над ролью и всецело полагавшегося на вдохновение. Однако представители противоположного мнения, как, например, биограф Мочалова покойный Ю. В. Соболев, не могли привести достаточно убедительных доводов в пользу своей точки зрения.
² Персонаж популярной некогда пьесы «Школьный учитель».
 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.