Московского Малого театра актер Щепкин

36

Когда читаешь отзывы современников Щепкина об его игре, данные, так сказать, по горячим следам, тотчас после спектакля, невольно обращаешь внимание на одну их особенность: люди, притом самые различные, словно испытывают недостаток в спокойных, объективных терминах и прибегают для передачи своего впечатления к каким-то восклицаниям, к иносказаниям, к гиперболам. Какой-то провинциальный рецензент пишет о нем: «Актер-чародей»; Белинский говорит о нем: «Это не человек, а дьявол»; Загоскин называет его «актер — чудо-юдо», и т. д

Хор этих восклицаний способен внушить мысль, что Щепкин был каким-то феноменальным явлением природы, которая, в виде редкого исключения, одарила его всеми мыслимыми для актера данными.

В действительности это не так. Внимательное изучение литературы о Щепкине и его творчестве не оставляют сомнения в том, что при больших «плюсах» у него были и свои «минусы», что у него, как у актера, был громадный «актив», но был и «пассив», притом не такой уж ничтожный, что он его преодолевал всю свою жизнь, а кое-чего так и не преодолел до конца.

Вот вкратце главнейшее из этого «пассива». Начнем с того, что не могло быть преодолено никакими усилиями: при невысоком (ниже среднего) росте, выгодном разве для актеров узкого и специфического амплуа, Щепкин вдобавок рано начал тучнеть. Герцен однажды заметил о Щепкине, что он «положен от натуры на вату». П. Каратыгин, познакомившийся с ним в 1825 году, т. е. когда артисту исполнилось всего лишь 37 лет, пишет в своих воспоминаниях, что Михаил Семенович «выглядел благообразным, кругленьким старичком». Сам Щепкин свое письмо к жене артиста Сосницкого в том же 1825 году шутливо подписывает: «вечно ваш толстая Щепка». Как это раннее потучнение осложняло в иных случаях игру артиста, говорить не приходится. В одной из своих наиболее восторженных рецензий, посвященных игре Щепкина, Белинский все же вынужден был отметить: «Физические средства Щепкина, заставляющие его ограничиваться ролями известного рода, не дозволяют ему быть разнообразным столько, сколько разнообразия заключается в его высоком таланте».

Немилостива была природа к Щепкину и в отношении такого важнейшего актерского ресурса, как голос: он был у него весьма ограниченного диапазона. С. Т. Аксаков определял его как «жидкий, трехнотный». Вдобавок какие-то нелады с голосом были у него, очевидно, и в отношении чисто физическом: артисту приходилось, как мы видели, надолго прерывать свою работу для лечения горла.

Большим осложнением для Щепкина было, как мы уже знаем, то, что он от природы страдал избытком чувствительности, с которым ему не всегда удавалось совладать. Беспредельная любовь к Щепкину не помешала Белинскому в одной из его статей заметить об игре артиста: «К числу его недостатков принадлежит также излишество чувства и страсти, которое иногда мешает ему вполне владеть своею ролью». С еще большей резкостью отзывается Гоголь об этой черте в игре Щепкина. Обращаясь к артисту с прямым наставлением относительно предстоявшего Щепкину выступления в «Развязке Ревизора», он писал: «Храни вас бог слишком расчувствоваться. Вы расхныкаетесь, и выйдет у вас просто чорт знает что. Лучше старайтесь так произнести слова, хотя самые близкие к вашему собственному состоянию душевному, чтобы зритель видел, что вы стараетесь удержать себя от того, чтобы не заплакать, а не в самом деле заплакать… Берегите себя от сентиментальности и караульте сами за собою». Недостаток этот был сугубо опасен для Щепкина, потому что чем старше становился артист, тем ему все труднее было преодолевать природную чувствительность, которая сама по себе была довольно сложна: несомненно, что она тесным образом была связана не только с исключительной горячностью доброго сердца Михаила Семеновича, но, что гораздо важнее, и с тем, что исполняемой ролью он бывал поглощен всецело, безраздельно, на время как бы сам для себя, а не только для зрителей, становясь изображаемым лицом. И тут была едва уловимая, тончайшая черта, по одну сторону которой самозабвение Щепкина давало потрясающий эффект, а по другую сторону — почти срывало спектакль. В посвященной Щепкину литературе встречаются указания на обе эти противоположные возможности.

Так, известный писатель по театральным вопросам А. Баженов, правдивые, тонкие, подчас суровые рецензии которого поныне, несмотря на столетнюю давность, не только не утратили значения ценного исторического материала, но и читаются с живым интересом, описывает спектакль, происходивший в Москве 30 января 1862 года, т. е. на склоне лет Щепкина, когда ему было 74 года. Играл он Кузовкина в тургеневском «Нахлебнике». «Г. Щепкин, — читаем мы здесь, — прекрасным исполнением своей роли в первом действии не оставлял желать ничего лучшего. С каким умением и достоинством воспользовался он всеми разнообразными положениями и переливами своей роли в первом действии! Сколько откровенной бесхитростной радости, сколько самой нежной, именно отеческой любви показал он в старческом сердце Кузовкина при встрече приехавшей Ольги Петровны! Как цельно и с какою естественною прямотой отдавался он ласкающей его надежде во время рассказа об иске, который ведет он за какое-то поместьице! С какою правдой и постепенностью перешел он в экзальтированное состояние опьянения, именно старческого опьянения! Какими, наконец, искренними, невольными слезами заплакал он под шутовским колпаком! Это была не простая слезливость, а горячее, истинное чувство. К сожалению, нельзя сказать того же об игре г. Щепкина во втором действии, где он был уже много холоднее и однообразнее, чему, конечно, помогала и сама роль, не столько интересная во второй ее половине. Большой рассказ Кузовкина у г. Щепкина вышел как-то вял и неприятно плаксив».

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.