Московского Малого театра актер Щепкин

С замечательным тактом Баженов не только не смешивает в одну кучу слезы «горячего, истинного чувства» с «плаксивостью», но прямо противопоставляет одно другому. И неспроста нашел он необходимым подчеркнуть, что слезы Щепкина в первом акте вызвала «не простая слезливость». Как современнику артиста, близко стоявшему к театральному миру, ему хорошо было известно, что завистники и недоброжелатели, которые, конечно, были и у Щепкина, умышленно распускают преувеличенные слухи о слезливости Михаила Семеновича, в какой-то степени ему действительно свойственной, выдавая за «слезливость» и покоряющую сердечность его игры, и цельное, безграничное «вживание», как теперь выражаются, в изображаемое лицо.

Но и подлинное самозабвение при игре, перейдя за какую-то черту, создавало порой опасность срыва спектакля. Об одном таком случае рассказывает в своих воспоминаниях Панаева: «Щепкин был уже стар, — пишет она, — и в сцене признания, что он отец богатой помещицы ¹, так расчувствовался, что расплакался и едва мог говорить свою роль».

Таково это сложное свойство в творческом складе Щепкина, то подымавшее его на громадную высоту, то ставившее почти в безвыходное положение.

Гораздо менее значительная особенность, к которой вдобавок никак не подходит название «природного недостатка», но которая также осложняла работу Щепкина, прибавилась к перечисленным выше с переездом его в Москву: мы имеем в виду украинский оттенок выговора В Полтаве или Харькове театральный зритель его, естественно, не замечал. Однако на фоне того чистого русского выговора, который издавна отличает московских актеров, тот же оттенок обозначился явственно. Никакого сомнения в этом не вызывает свидетельство Льва Поливанова, который, с целью всестороннего изучения постановки «Горя от ума» с участием Щепкина, двадцать восемь раз посетил этот спектакль и оставил уникальное его описание, ценность которого трудно преувеличить. «Каждый звук комедии, — читаем мы здесь, — ясно представляется доныне моему слуху». Анализируя, между прочим, как произносил Щепкин стих: «В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов!», Поливанов замечает: «На последнем стихе голос Щепкина рос: как серебряный колокол звенел он по театру и достигал высшей силы в слове Саратов. Как сейчас, слышу это слово, с легким малороссийским оттенком в окончании слова: «Сарратоу!» Согласно с этим писал и Боборыкин в своих мемуарах: «Мне рассказывал покойный Павел Васильев, что когда он, учеником театральной школы, стоял за кулисой, близко к сцене, то ему явственно было слышно, что у Щепкина в знаменитом возгласе: «Дочь! Софья Павловна!» — слышалось хохлацкое «хв», и он, хотя и не очень явственно, произносил: «Дочь! Сохвья Павловна!» Поэтому-то он так хорош бывал в одной из своих характерных ролей в «Москале-Чаривныке», а великорусских простонародных типов не создавал».

Еще одной, также не «природной», но глубоко вкоренившейся шероховатостью в игре Щепкина была его пресловутая скороговорка, с детства нажитая в школе от постоянного «повторения задов». Борьба с этим дефектом осложнялась тем, что и в данном случае опасность подкарауливала артиста в сценах патетических, когда пламенный темперамент, как бы переродив актера в изображаемое лицо, ослаблял его контроль над собой.

Однако «пассив» Щепкина складывался не из одних природных или с детства привитых элементов. Вспомним, как скудно и недостаточно было полученное им образование. Учтем далее, что долгие годы первоначальной деятельности Щепкина прошли под вредным воздействием фальшивого стиля, господствовавшего в театре. В концеконцов он не только его преодолел, но и стал родоначальником реалистического стиля на русской сцене. Но разве побежденное не оставляет порой каких-то заноз в победителе! В данном случае, повидимому, так это и было. С. Т. Аксаков прямо свидетельствует: «Щепкин никогда не мог отделаться вполне от искусственности, которая была слышна в самой естественной его игре».

Когда читаешь эти строки, то сама собой напрашивается мысль, что Белинский, не называя Щепкина по имени, имел в виду именно его, когда написал по поводу одной постановки пьесы Расина: «От классических пьес пострадало уже на Руси не одно замечательное дарование, и только немногие могучие таланты, воспитанные на классических трагедиях, могли освободиться, и то не без утраты сил, от манерности и бездушной однообразности в игре». Ведь строго говоря, за немногими счастливыми исключениями, репертуар и театральный антураж Щепкина на протяжении почти всей его деятельности были глубоко недоброкачественны. И вредное значение этого для своего творчества великий артист сознавал яснее кого бы то ни было.

В 1842 году он горько жалуется Гоголю: «Душа требует деятельности, потому что репертуар нисколько не изменился, а все то же, мерзость и мерзость, и вот чем на старости я должен упитывать мою драматическую жажду. Знаете, это такое страдание, на которое нет слов. Нам дали все, т. е. артистам русским, — деньги, права, пенсионы и только не дали свободы действовать, и из артистов сделались мы поденщиками. Нет, хуже: поденщик свободен выбрать себе работу, а артист — играй, играй все, что повелит мудрое начальство». Шесть лет спустя, в письме к сыну, Щепкин с еще более острой горечью возвращается к вопросу о театральном репертуаре: «Занятие мое по службе сделалось мне несносно, даже отвратительно, потому что из артиста делают поденщика; репертуар преотвратительный — не над чем отдохнуть душою, а вследствие этого память тупеет, воображение стынет, звуков недостает, язык не ворочается. Все это вместе разрушает меня, уничтожает меня — и не видишь ни в чем отрады, не видишь ни одной роли, над чем бы можно было отдохнуть душе, что расшевелило бы мою старость. Да, я могу еще встрепенуться; но надо, чтобы это была роль и роль. Без этого я черствею до гадости, и мне совестно самого себя, совестно выходить перед публикой».

В свою очередь Гоголь заносит себе в записную книжку: «О Щепкине. Вмешали в грязь, заставляют играть мелкие, ничтожные роли, над которыми нечего делать. Заставляют то делать мастера, что делают ученики. Это все равно, что архитектора, который возносит гениально соображенное здание, заставлять быть каменщиком и делать кирпичи».

 
¹ Та же роль Кузовкина в пьесе Тургенева «Нахлебник».
 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.