Московского Малого театра актер Щепкин

38

Наиболее ярким, если не наиболее важным, показателем происходящих в душе художника внутренних процессов осознания служит его борьба с самим собой, для которой внутреннее осознание является необходимой предпосылкой. В Москве Щепкин себя по-настоящему «увидел», подвергнул беспощадной самокритике свои ресурсы и предпринял борьбу за их обогащение, развитие и исправление. О том, как систематична, глубока и упорна была эта борьба, наиболее наглядное представление можно составить по результатам, которых он добился как раз в одолении того, что на первый взгляд представляется вообще неодолимым: с дефектами природного происхождения и близкими к ним.

Конечно, никакие усилия воли не могли сделать его выше ростом и менее тучным. Но постоянной тренировкой он добился такой гибкости, а своей живостью — такой неутомимой подвижности, что заставлял зрителя не замечать ни роста актера, ни его чрезмерной полноты. Известный в свое время московский профессор Д. Л. Крюков писал по этому поводу: «До какой степени художественность телодвижений важна в деле сценического искусства, этому живой пример наш несравненный Щепкин, когда, играя роль старого казака в «Наталке-Полтавке», он, припевая, пляшет на сцене. Сколько простоты и добродушия в этой пляске! Какой разгульный простор души выражается в каждом движении, и притом сколько благородства в каждой позе! Не хотелось бы, а надобно сказать, что этот пляшущий казак изящнее и изобразительнее, нежели многие благовоспитанные герои трагедии и все водевильные джентельмены нашей среды». И до конца жизни Он не прекращал этой борьбы с неблагоприятной природой. Вот несколько строк из цитированных уже выше воспоминаний внука Щепкина о том. как обычно протекала жизнь в его доме уже под старость артиста: «В половине шестого М. С. шел одеваться и уезжал в театр, оставляя гостей до вечера. В двенадцать часов он возвращался из театра, все садились за ужин, опять шум, говор, а после ужина тотчас разъезжались, и в два часа ночи в доме все затихало, только в окне кабинета Щепкина одиноко светился огонек и мелькал на спущенных шторах силуэт, принимающий разные формы: это М. С. учил роль и муштровал свое старческое тело».

Еще поразительнее победа, одержанная Щепкиным над своим, по выражению Аксакова, «жидким, трехнотным голосом». Тот же Аксаков добавляет к этой убийственной характеристике, что артисту удалось «выработать свое произношение до такой чистоты и ясности, что …шопот Щепкина был слышен во всем большом Петровском театре».

Этого мало. Аксаков, познакомившийся с Щепкиным еще в годы молодости артиста, мог, конечно, писать о том, каков был его голос и до каких пределов он его развил. А вот артист Вильде, который по возрасту своему не мог знать молодого Щепкина, не знал и того, каков у него был в молодости голос! В своих воспоминаниях об артисте он черным по белому написал «Орган ¹ у Щепкина был звучный и сильный, удивительно способный к выражению всевозможных человеческих чувств и движений души, какого бы свойства они ни были, — драматических и комических в равной степени». Совершенно очевидно, что упорной работой Щепкин довел свой голос, в точном значении слова, до неузнаваемости.

О тех серьезных осложнениях, какие вносила в творчество Щепкина его природная избыточная чувствительность, мы выше уже говорили, приводя грозные на этот счет предупреждения Гоголя по адресу артиста. Но вот что Гоголь же впоследствии написал Щепкину: «Вы напрасно говорите в письме, что стареетесь. Ваш талант не такого рода, чтобы стареться. Теперь вы стали в несколько раз выше того Щепкина, которого я видел прежде. У вас теперь есть то высокое спокойствие, которого прежде не было: вы теперь можете царствовать в вашей роли, тогда как прежде вы все еще как-то метались… Благодарите бога за всякие препятствия: они необыкновенно человеку необходимы! Вот тебе бревно под ноги — прыгай, а не то подумают, что у тебя куриный шаг… Увидите, что для вас настанет еще такое время, когда будут ездить в театр только для того, чтобы не проронить ни одного слова, произнесенного вами, и когда будут взвешивать это слово».

Наиболее серьезным из числа благоприобретенных дефектов в составе «средств» Щепкина был, разумеется, след некоторой искусственности в игре, оставленный пройденной им школой: для реформатора сценического искусства, основоположника художественного реализма, это был дефект, направленный прямо против основ его творчества и тем особенно опасный. Важный вопрос об этом дефекте требует, однако, тщательного рассмотрения, потому что данные для его разрешения противоречивы.

Мнение Аксакова по этому вопросу мы уже знаем, — оно чрезвычайно авторитетно. К нему можно присоединить и мнение Т. Г. Шевченко, положительно боготворившего Михаила Семеновича и как актера, и как человека, что все же не помешало ему у себя в дневнике отметить, что в «Москале-Чаривныке» актер Соленик «показался естественнее и изящнее неподражаемого Щепкина».

 
¹ Напомним: так в ту пору называли голос у артистов.
 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.