Московского Малого театра актер Щепкин

Авторитетны, однако, и противоположные характеристики. Такой тонкий ценитель актерской игры, как А. Стахович, писал: «Невольно сравнивая его игру с другими актерами, я видел, что Щепкин один только живет на сцене, а другие все нарочно играют». Герцен в некрологе Щепкина писал: «Его воспроизведения были без малейшей фразы, без эффектации, без шаржа». Чрезвычайно убедительна история, рассказанная в «Русской старине» о первой встрече Щепкина с труппой казанского театра: «…Перезнакомившись любезно со всеми, он, вдруг переменив ласковую улыбку на серьезную физиономию, обратился к окружающим со следующими словами: «Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие: к нам едет ревизор»… Вся труппа ошалела и никак не могла взять в толк слова знаменитого комика: о каком он ревизоре сообщает? и какому ревизору дело до казанского театра? «Да кто же из вас, господа, Аммос Федорович?» — спрашивает Щепкин. — Молчат. «Да Ляпкин-Тяпкин кто?» — Тут только догадались, что он начал репетировать «Ревизора» своею неподражаемою ролью Городничего — и репетиция пошла своим чередом».

Надо принять во внимание, что перед Щепкиным были не просто обыватели, но профессионалы-актеры и притом знавшие, что «Ревизор» идет первой гастролью Щепкина, чтобы по достоинству оценить созданную им иллюзию естественности и жизненной правды.

На этом противоречии, ввиду важности затрагиваемого здесь вопроса, уже останавливалось внимание исследователей. Одним из них, достаточно притом авторитетным, вопрос был разрешен путем довольно сложного толкования самого термина «естественная игра» и противопоставления его термину «простой игры». Нам представляется, однако, что ключ к разрешению противоречий между отзывами об игре Щепкина мы можем получить, обратив внимание на самих авторов этих отзывов и учтя их субъективные особенности.

В самом деле: следы искусственности в игре Щепкина находили Аксаков и Шевченко. Первый из них в отношении «искусственности», и притом как раз ложноклассической искусственности, прошел совершенно тот же путь, как и сам Щепкин. Он начал с тяжеловесных оригинальных и переводных ложноклассических пьес и дошел до классически простых и кристально прозрачных «Записок ружейного охотника» и «Семейной хроники». Когда он смотрел игру Щепкина, от него не могла уже укрыться и малейшая тень старых, искусственных приемов, потому что весь труднейший процесс добывания «естественности» и преодоления старых грехов был его собственным творческим процессом. С другой стороны, Шевченко был, в самом генезисе своего поэтического творчества, безупречно народным поэтом, ни один атом души его не был засорен и отравлен ложноклассической традицией. Всё, хоть отдаленно затронутое последней, было ему абсолютно чуждо, и он с особенной чуткостью и восприимчивостью должен был реагировать даже на малейшие отклонения от простоты и естественности. Таким образом, отзывы Аксакова и Шевченко с разных сторон как бы смыкаются и приобретают особенную достоверность.

Если теперь мы с той же точки зрения взглянем на отзывы провинциальных рецензентов, а также Стаховича и Герцена, то заметим, что все эти суждения исходят от людей, первоначальное формирование вкусов которых восходит к эпохе позднего ложноклассицизма. Те пласты искусственности, которые Щепкин разворотил и удалил с русской сцены, были так громадны по сравнению с тончайшим налетом уцелевшей старой традиции, что последнего они могли и не замечать.

Необходимо при этом помнить, что как относительно этого, так и по вопросу о каких бы то ни было других недостатках в игре Щепкина нас иногда вводит в заблуждение «пристрастная» — как ни странно в данном случае звучит это слово — к своим недостаткам самокритика Щепкина, т. е. пристрастная в смысле их преувеличения. Едва ли можно указать в биографиях великих деятелей на всех поприщах искусства какое-либо подобие тому, что является непреложным фактом в биографии Щепкина: ни в письмах его, ни в «Записках», ни в воспоминаниях современников, не исключая из числа последних и недоброжелательно настроенных к артисту, вы не встретите указания на протест или даже самое легкое недовольство, раздражение артиста в связи с резкой критикой или вообще с чьим-либо отрицательным отзывом об его игре, о его понимании роли и т. д., хотя отзывов подобного рода за сорок с лишним лет московской деятельности Щепкина было не так уж мало. Зато сколько угодно случаев, когда ему поют дифирамбы, а сам он жестоко и открыто себя укоряет за то самое, чем эти дифирамбы вызваны, и это не исключая тех своих созданий, которые составляли вершину его искусства, как, например, Фамусов или Городничий.

Его бешеную самокритику не ослабляли ее обычные усыпители: восторги публики, инерция привычки и т. п. Нам известно, что он восхищал самых взыскательных зрителей своим изображением мольеровского Гарпагона: «Кажется, будто лицо это не может быть в природе иначе»,— читал он о себе в рецензиях. Но вот что мы читаем о той же роли в одной из позднейших рецензий: «Сколько лет Щепкин играет Гарпагона? Кому не известно, с каким совершенством? Вдруг приходит ему на мысль, что он до сих пор не так играл ее, что он упустил важную сторону в скупости Гарпагона: он не представил его человеком высшего состояния… Эта мысль не дает ему покоя — и для одного оттенка он перерисовывает всю картину, которою более десяти лет восхищалось целое поколение».

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.