Московского Малого театра актер Щепкин

М. С. Щепкин в роли Чупруна
из пьесы «Москаль-Чаривник»

39

Нам уже приходилось указывать, что некоторый консерватизм не был чужд Щепкину и в его общественно-политических воззрениях, и в области моральных принципов, и в его литературных вкусах. Но в чем у него не было самого слабого намека на консерватизм, на какое-либо подобие рутинерства, в чем он, напротив, был поистине неукротимым новатором, — это родная его область сценического искусства, театр. Тут он всегда свеж, всегда впереди решительно всех своих современников, без какого-либо исключения.

Объясняется это явление, повидимому, тем, что задача и дело жизни Щепкина свелись к очень длительной борьбе с упорно сопротивлявшимися и пережившими себя формами искусства, что те или иные занозы, оставшиеся от старого, Щепкину и тем, кто шел вместе с ним, приходилось извлекать из живого организма театра еще долго после того, как враг был в главном побежден, и что это держало великого артиста в боевой готовности до конца жизни.

Этот дух новаторства у Щепкина едва ли необходимо здесь иллюстрировать примерами: нужен ли более яркий пример, чем приведенные выше письма 66-летнего артиста к Анненкову, связанные с гастролями артистки Рашель! Да и вся в целом жизнь Щепкина, все прямые результаты его гениального творчества — живые свидетельства того гигантского скачка, какой был совершон русским театром при Щепкине и в значительнейшей мере благодаря Щепкину.

Мы отметили в перечне «актива» артиста, в частности, и то, что он старался вскрыть еще не вскрытые или слабо до него разработанные сокровища сценической выразительности. Таковы, например, мимика актера, жест, декламация.

Эти три сильнейших фактора выразительности существовали, конечно, и до Щепкина, но в полупарализованном состоянии. В ложноклассическом искусстве все они были каноничны по форме, все предуказаны, все зарегистрированы и мертвы. Щепкин был не первый и не единственный, в чьей творческой практике они начали оживать, наливаться кровью. Но он был первый, беспредельно расширивший диапазон этих средств. Вот несколько дошедших до нас штрихов, рисующих, например, мимику артиста, ее богатство, жизненность и выразительность.

Летом 1853 года Щепкин, как уже отмечалось, повез за границу своего больного сына. Попутчиком их в этом путешествии был историк Погодин, оставивший в своих воспоминаниях живое описание забавного случая с Михаилом Семеновичем. «Понадобилось Щепкину, — пишет он, — купить желтой горчицы для больного, сына; он отправился в лавки и, не зная ни слова по-немецки, пустился объясняться мимикой: высунул сперва язык и сделал кислую рожу, показывая тем, что ему надобно чего-то горького, потом начал перетирать пальцами, как будто сыпля и показывая тем, что ему надобно чего-то мелкого, наконец, вынул желтый платок. Купец заставлял его повторить несколько раз его знаки, долго думал, улыбался, подавал разные вещи и, наконец, схватил с верхней полки банку горчицы. So, so! Ja, ja! ¹ Восторга немца описать нельзя: чуть не забыл он взять деньги за горчицу».

Специально о мимике Щепкина на сцене писали многие рецензенты и мемуаристы. Особенно много внимания уделялось ими этому средству сценической выразительности в исполнении артистом роли Утешительного в гоголевских «Игроках». А. Стахович проследил мимическое искусство Щепкина почти что фразу за фразой в этой его роли. Уже знакомый нам по картинному изображению Щепкина в «Москале-Чаривныке» девяностолетний Чаев дает сжатый, но яркий общий очерк игры Щепкина в этой роли, выделяя в ней один сугубо мимический момент, который мы здесь и приводим.

 
¹ Так, так! Да, да!
 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.