Московского Малого театра актер Щепкин

Один из признаков (но отнюдь не причина!) обаяния артиста верно указан Станиславским в книге «Моя жизнь в искусстве», там, где он говорит об обаянии и сценичности Ермоловой, «благодаря которым самые ее недостатки обращались в достоинства». Это та самая черта в отношении зрителей к артисту, какую мы обычно встречаем в отношениях людей к своим детям, к самым близким и любимым друзьям. Мать с особенной нежностью отметит у своего мальчугана вздернутый носик в веснушках, представляющийся ей гораздо милее самого «правильного», классического. Так избыточная хрупкость в голосе Комиссаржевской казалась звоном уже чуть надбитого хрусталя, который сейчас, на ваших глазах, окончательно «рассыплется», а в соединении с ее недоразвитой фигурой это создавало у зрителя драматическое ощущение чего-то очень драгоценного, но несправедливо обиженного и требующего от него, от зрителя, личного заступничества.

Другая характерная черта того же обаяния — это то, что оно охватывает жизнь актера в целом, на сцене и вне сцены. Когда речь идет об актере-певце, то в отношении к нему со стороны публики его жизнь вне сцены играет сравнительно небольшую роль. В состав обаяния драматического артиста черты его морального облика входят обязательно: тут, как и по отношению к писателю или общественному деятелю, мы не склонны отделять «правду», возвещаемую его деятельностью, от той же «правды» в его личной жизни.

Вот такого-то рода обаянием обладал и Щепкин. Подобно тому как в высказываниях современников об его игре замечается, что у них «слов нехватает» для выражения восторга, так это чувствуется и в отзывах о нем вне сцены. «Его все любили без ума, — писал Герцен, — дамы и студенты, пожилые люди и девочки». «Люблю его до страсти», — вторит Герцену Белинский. Получив портрет Михаила Семеновича, он пишет: «Слеза чуть не прошибла меня, когда я увидел эти старые, но прекрасные, с их старостью, черты». Строго говоря, и в театральных рецензиях Белинского на игру Щепкина как-то стирается грань между восприятием артиста и человека. Вот, например, несколько стоок из рецензии на «гениальное», — по выражению Белинского, — выполнение Щепкиным роли Брандта в пьесе Полевого «Дедушка русского флота»: «Нет, что бы ни сказали мы об игре этого великого артиста в роли Брандта — ничто не дает о ней и приблизительного понятия… Слезы навертываются на глазах при одном воспоминании об этом старческом голосе, в котором так много трепетной любви, молодого чувства… А искусство, эта верность роли (которую на сцене создал сам артист, независимо от автора) от первого до последнего слова — все это выше всяких похвал, самых восторженных, самых энтузиастических…»

Некоторые отзывы Белинского об игре Щепкина просто покажутся странными, если попробовать мысленно удалить из поля зрения критика тот трудно уловимый для определении элемент могучего воздействия актера на зрителей, который именуется обаянием. Такова, например, большая рецензия Белинского, из которой несколько строк о Городничем мы в своем месте приводили, — «Александринский театр. Щепкин на петербургской сцене». Ближе всего можно определить ее содержание так: изнеможение от избытка любви к Щепкину. В самом деле, встречающиеся здесь рассуждения об устарелости деления пьес и актерских амплуа На комические и драматические, как и высказывания о недосягаемом совершенстве игры артиста в таких-то и таких-то ролях, — все это, за редкими исключениями, до такой степени повторяет такие же высказывания Белинского в его предшествующих рецензиях, касающихся Щепкина, что это обстоятельство и послужило редактору основанием для того, чтобы установить в отношении данной статьи авторство великого критика.

А сверх этого статья переполнена (буквально!) описанием изъявлений восторга со стороны публики, оваций, бесконечных вызовов, триумфов, перечислением выходов артиста на громовые аплодисменты, и т. д., и т. д. «Семь раз опускался занавес и семь раз поднимался снова; семь раз уходил и снова являлся тронутый артист перед публикою, встречаемый и сопровождаемый громкими криками и рукоплесканиями. Вся публика встала с своих мест, но никто не думал идти из театра: каждому хотелось хоть сколько-нибудь воздать гениальному артисту за наслаждения, которые он шедро расточал зрителям; каждому жаль было, что, быть может, долго уже не придется увидеть Щепкина на петербургской сцене, и каждому хотелось хоть на секунду остановить время расставанья. Но нельзя же было вызывать до утра…»

Приведенные несколько строк дают представление не только о тоне статьи, целиком написанной в этом же духе, но и о содержании ее, потому что, повторяем, переливающийся через край восторг и составляет ее содержание. Возникает законный вопрос: какую роль предназначал Белинский в своей статье вот такого рода выражениям восторга, т. е., другими словами, каково назначение данной статьи? Неужели Белинский, своими статьями о Мочалове показавший, как можно передать словами то, что происходит на сцене, не заметил, что в данном случае он «по существу» об игре Щепкина ничего не сказал?

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.