Московского Малого театра актер Щепкин

Нам представляется, что ответ тут один: оценивая по достоинству громадное значение обаяния артиста, критик, чтобы дать почувствовать это обаяние читателю, прибегнул к простому приему: он передавал результаты этого обаяния, внешние показатели его воздействия на зрителей.

Если в какой-то доле отнести и самые восторги Белинского, и форму их выражения за счет исключительно страстной и нервной организации великого критика, то, как мы сейчас увидим, те же самые чувства и почти в такой же форме выражали по отношению Щепкина люди совершенно иного склада. Особенно рельефно и, пожалуй, с наибольшей выразительностью выступает обаяние Щепкина и самые корни его в истории отношений артиста с великим украинским поэтом Тарасом Шевченко.

Знакомство их произошло в конце 1843 или в начале 1844 года, когда оба они были в зените славы и, пожалуй, в счастливейший период личной жизни как того, так и другого, и это знакомство сразу же перешло в дружбу. Уже к началу 1844 года относится посвящение Шевченко Щепкину стихотворения «Чигирин». Эта быстрая дружба нас не должна удивлять, хотя, казалось бы, значительным препятствием для нее являлась большая разница возраста: когда они познакомились, Щепкину было уже 56 лет, Шевченко же — только тридцать. Но, помимо вечной «свежести сердца», о которой неизменно упоминают все, знавшие близко Щепкина, здесь играли роль и свои специальные причины: их тесно соединяли две такие связи, как одинаковое национальное и одинаковое социальное происхождение. Оба украинцы, оба они были и крепостные, путем долгих усилий и лишь благодаря своей гениальности вырвавшиеся из неволи.

Необходимо, однако, тут же подчеркнуть, что крепостное право, одинаково воспринимаемое ими как величайшее зло и чудовищная несправедливость, в то же время вызывало со стороны того и другого резко различную реакцию, — гораздо более страстную, непримиримую и боевую со стороны Шевченко. Объясняется это, конечно, тем, что его драли, гоняли, ссылали, мучили, к нему крепостное право повернулось ожесточающей, но и закаляющей стороной, а Щепкина, как мы уже указывали, «ласкали» и обманывали, ему прививали компромисс в качестве главного орудия борьбы. Само собой разумеется, что это исключало полную общность их политического мировоззрения. И если сопоставить, например, их дружбу с знаменитой дружбой Герцена и Огарева, то сразу бросается в глаза преобладание в первой — личного, во второй — общественно-политического элемента. Но тем ярче и выступает та черта личного обаяния Щепкина, о которой идет речь.

В 1847 году произошел арест Шевченко — начало беспрерывных десятилетних жесточайших репрессий против гениального поэта. За три года — между началом их знакомства и арестом — они виделись очень мало. Их последнее свидание состоялось, повидимому, в 1845 году. Между 1847 1857 годами следов письменной связи между ними мы не находим. Всего вероятнее, что ее и не было. Но дружба между ними была так задушевна, что эти страшные десять лет оказались не в состоянии не только искоренить, но даже ослабить ее. «Дневник» Шевченко 1857 и 1858 годов свидетельствует, что по возвращении из ссылки и солдатчины поэт едва ли кого жаждал увидеть с таким страстным напряжением, как именно Щепкина. Более того, надо прямо сказать, что литература дневников и мемуаров дает мало примеров такого мощного проявления чувства дружбы, какое рисуют нам драгоценные страницы шевченковского «Дневника», относящиеся к Щепкину.

Еще в дороге, возвращаясь из ссылки, Шевченко видит своего доуга… во сне, беседует с ним о театре и литературe и беседу эту заносит в «Дневник». Поселенный в Нижнем-Новгороде, он 12 ноября 1857 года обращается к Щепкину с письмом на украинском языке, дышащим совершенно исключительной нежностью.

«Друже мiй давний, друже мiй единий!

Iз далекоi Киргизькоi пустини, iз тяжкоi неволi вiтав я тебе, мiй голубе сизий, щирими сердечними поклонами. Не знаю тiлько, чи доходили вони до тебе, до твого щирого, великого серця! Та що з того, хоч i доходили? Як би то нам хоч часиночку подивитись один на одного, хоть годиночку поговорить з тобою, друже мiй единий! Я ожив би, я нaпoiв би свое серце твоiми тихими рiчaми, неначе живущою водою.

Тепер я в Нижнiм-Новгородi, на волi, — на такiй волi, як собака на прив’язi. Так шоб подивиться менi на тебе, великий мiй друже, я, сидячи оттут, от що видумав: чи не найдется коло Москви якого-небудь села, дачи, або хутора з добрим человiком? ¹ Як що есть у тебе такий чолов’яга з теплою хатою, то напиши менi, батьку, брате мiй рiдний, а я й приiду хоч на один день, хоч на одну годиночку. Зробимо так, мiй славный друже! а якого б я тoбi гостинця привiз к празнику! уже так що гостинець! ² Порадься з своiм розумним серцем, мiй друже единий! Та як-шо можна буде побачиться нам i поколядовать на цих святках, вкупi то поколядуем. А до того разу, бог знае, чи дождемося. Вибач менi, мое серце, за мою щирiсть, i як i шо придумаеш, то напиши менi, а тим часом оставайся здоровий i веселий i не забувай iскреннього твого друга i поклоника Т. Шевченка».

 
¹ В самую Москву Шевченко тогда был лишен права приехать.
² Шевченко имеет здесь в виду знаменитую свою поэму «Неофiти», посвященную им Щепкину. На автографе поэмы надпись: «М. С. Щепкину на память 24 декабря 1857» (это — день, когда друзья свиделись в Нижнем-Новгороде).
 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.