Московского Малого театра актер Щепкин

Когда Щепкин писал это письмо, оставалось всего несколько месяцев до его смерти, и, таким образом, ему не довелось узнать, во что обратилась у его юного адресата та театральная страсть, которую он безошибочно учуял и на которую так поразительно откликнулся; это был Лентовский, будущая московская знаменитость, человек, действительно, пожираемый театральной страстью и, несомненно, талантливый, но всецело отдавший все дары своей недюжинной натуры на грандиозные, внешне эффектные феерические затеи. Не исключено, впрочем, и то, что и самая театральная страсть Лентовского, если бы он прошел школу Щепкина, получила бы совершенно иное воплощение.

Чуткость и активность проявлял Щепкин к людям и вне сферы отношений, так или иначе связанных с театром. Его дальний родственник Уколов передавал биографу артиста Ярцеву необычайно характерный эпизод, свидетелем которого довелось ему быть в один из приездов Щепкина в свои родные места. «Раз приехал к нам Михайло Семенович в холерное время. Старшая моя сестра уже заболела, припадками мучилась, так что не думали, что и жива останется. Приезжает Михайло Семенович. Тетка моя и говорит ему: «Братец, не ходи в дом, тут холера». А он крикнул ей: «Лишь бы не чума!» — и сейчас же в дом вбежал вместе с тем человеком, который с ним приехал и которого он называл Щепочкиным… ¹ И как только вошел в дом, сейчас начал хлопотать и спасать сестру: печь велел затопить, ванну сделали, спиртами больную начали оттирать, и она поправилась…»

В этой непритязательно рассказанной сценке, как живой, встает перед нами обаятельный образ артиста во всей его яркости, простоте, с тем душевным огнем любви к людям, который никогда его не покидал, со склонностью приправить шуточкой даже самый настоящий подвиг, в данном случае явно сопряженный с риском для жизни.

Та же обаятельность Щепкина светится в описаниях уклада его московской жизни. Внучка артиста, А. В. Щепкина, писала в своих воспоминаниях: «Он жил в собственном доме, в Спасском переулке, на Садовой, недалеко от Цветного бульвара. В этом доме выросли все его дети, и воспоминание об этом доме и о радушных его обитателях, вероятно, сохранилось еще у многих из старых знакомых, которые посещали тогда семью Щепкиных. Для покупки этого дома М. С. призанял денег и приобрел его в 1830 году и жил в нем до конца сороковых годов. При доме был большой сад с фруктовыми деревьями, с клумбами для цветов около небольшой террасы, на которую выходила дверь из гостиной дома. В жизни семьи М. С. сохранился тот быт, к которому он привык исстари в провинции, когда живал в Курской и Полтавской губернии. Вся обстановка была очень проста. В доме радушно принимала всех жена М. С., Елена Дмитриевна. Ее приветливая улыбка и лицо, красивое и в старости, освещались еще прекрасными темными глазами; с ее кротким и ровным характером, она была вполне способна заботиться о том домашнем приюте для стариков и сирот, который М. С. устраивал в своем доме по свойственному ему сочувствию к осиротелым и бездомным. Поступив в императорский Московский Малый театр, Щепкин, кроме своей семьи, перевез с собою и всю семью своего престарелого отца, двух пожилых сестер своих, мать и брата. В сороковых годах отца не было уже в живых, но мать была жива. Она прожила более девяноста лет. Вскоре после переселения М. С. в Москву в Харькове скончался его старинный друг Петр Егорович Барсов. Они вместе начали свою артистическую карьеру в Курске, где Барсов содержал театр с своим братом. Когда до М. С. дошла в Москву весть о том, что Барсов скончался, оставив большую семью свою на руках жены, Щепкин тотчас решил, что он должен взять к себе его осиротевшее семейство. Таким образом, дети М. С. воспитывались вместе с детьми Барсова, и всю жизнь потом их связывала братская дружба и общие воспоминания о пребывании в гимназии и в университете. Так незаметно росла и составлялась семья Щепкина; в 1831 году семья эта заключала в себе 24 человека».

Дополняем эту картину домашней жизни Михаила Семеновича выразительным описанием внешнего облика великого артиста в воспоминаниях его внука: «В центре этой разнообразной семьи и посетителей стоял сам Щепкин; росту он был небольшого, полный, с добродушным лицом. Г олова у него была большая, какою изображена она на бюсте его работы художника Рамазанова. Большой лоб казался еще открытее от потери волос. Вокруг всей головы сохранившиеся еще светлорусые волосы спускались на шею, слегка завиваясь на концах. Черты лица его были приятны, и серые с поволокою глаза были проникнуты живостью и умом. Он много говорил; голос его звучал громко и мягко, полные губы быстро шевелились, глаза при этом раскрывались шире, и умный взгляд сопровождался энергичным движением руки, обыкновенно сжимавшейся в кулак, когда сильные слова вылетали из уст его энергично и несколько протяжно.

Таков был он, когда с негодованием рассказывал о старине и бесправности тогдашнего общества. Таким же энергичным в движениях и речах знала его и на сцене московская публика. Таким бывал он при горячих спорах с знакомыми или с молодыми своими сыновьями. В спорах он иногда вскрикивал и наступал на спорившего с ним, заставляя отступать противника; он буквально прижимал его к стене, не переставая сыпать доказательства в защиту своей мысли. Таким бурным бывал он в минуты возбужденного чувства и мысли. Но совершенно другим бывал в тихие минуты домашней жизни. Когда он оставался дома по вечерам или после обеда, то надевал свой темнокоричневый халат. Около шеи его виден был мягкий воротник белья; короткие полные руки складывал он обыкновенно за спиною и лениво и медленно расхаживал по комнатам молча. Это расхаживание вдоль всех комнат было его отдыхом, если он не ложился заснуть часок в своем кабинете. Часа через два он выходит уже одетым. И, освеженный отдыхом, снова живой, вечером отправлялся в театр и выходил на сцену».

И вот все эти моменты: огонь пылкой души; яркая демократичность освещения любой роли; священнодейственное отношение к своему творчеству, всегда становящееся известным широким кругам общества; свет, падавший на Щепкина от его друзей, олицетворявших величие духовных сил страны, — Пушкина, Белинского, Герцена, Гоголя; драматическая и трудная биография артиста; его изумительная доброта, сердечность, отзывчивость, радушие, его заразительное остроумие — все то, о чем так любят и слушать и рассказывать страстные театралы; колоритный характерно-московский уклад его домашней жизни; самая его наружность и манеры, в которых что-то располагало всех чувствовать его «своим», каким-то всеобщим то братом, то отцом, то дедом, то просто добрым гением; наконец, нечто, чего не передать словами, но что подлинный театрал безошибочно почувствует в актере с первых его слов, даже с первого появления на сцене, — все это складывалось в тот всесильный магнит влечения, который мы зовем обаянием актера и который, фигурально выражаясь, возводит в кубическую степень силу и воздействие на зрителя творческих ресурсов актера.

 
¹ Вероятно, слуга, сопровождавший Михаила Семеновича в поездках, когда он был уже стар.
 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.