Московского Малого театра актер Щепкин

40

Когда речь идет об укладе домашней жизни Михаила Семеновича, в частности о его гостеприимстве, отзывчивости, радушии и т. п., то никоим образом не следует смешивать это с тем помещичьим или вельможным «гостеприимством» так называемого «доброго старого времени», которое тоже составляло характерную черту старой Москвы и которое сжато и красноречиво охарактеризовал один из этих «гостеприимцев» — грибоедовский Фамусов, сказав, что дом его открыт «для званых и незваных, особенно из иностранных», т. е. «гостеприимство», порождаемое тщеславием, избытком шальных средств, легко приходивших от дарового труда рабов и столь же легко уходивших на разного рода затеи, и уж в лучшем случае гостеприимство, порождаемое томлением от безделья, жаждой «убить время».

Не говоря о всем прочем, ни избытком времени, ни избытком средств Щепкин не тяготился; напротив, чем далее, тем более испытывал он недостаток в том и в другом.

По мере того как время роковым образом наносило ущерб его природным ресурсам, он, не покоряясь, не снижая предъявляемых к себе требований, возмещал этот ущерб лишь возрастающим напряжением и затратой убывающих сил. Артисту Нильскому, заставшему Щепкина на сцене уже в его самой поздней поре, удалось в своих ценных воспоминаниях дать некоторое представление о напряженности творческого труда великого артиста, невольно волнующее и сейчас, около века спустя. «Однажды, — пишет он, — на Малом московском театре шла драма «Жизнь игрока» ¹, и Щепкин играл в ней старика-отца Жермани. Придя в театр очень рано, я отправился на сцену и застал там одного только Михаила Семеновича, который за целый час до увертюры ², уже совсем одетый и загримированный для роли, расхаживал взад и вперед от кулисы к кулисе и что-то озабоченно бормотал про себя. На отданный ему мною поклон он ответил невнимательным кивком головы и стереотипной фразой: — Добрый год!

И потом тем же порядком продолжал бормотать себе что-то под нос, ни на что не глядя, продолжал прохаживаться от одной стороны сцены к другой. Я за ним с понятным любопытством следил и вдруг, неожиданно, созерцаю такую картину: Щепкин быстро подбегает к одной из кулис и громко, дрожащим голосом восклицает, приправляя слова соответствующей жестикуляцией:

— Сын неблагодарный! Сын бесчеловечный!

Это слова монолога из роли.

А затем опять начал продолжать свое шептание. Потом, когда съехались остальные артисты, я осведомился у кого-то, всегда ли так рано забирается в театр Щепкин, и мне ответили утвердительно.

—      И заметьте, таким образом он проходит каждую роль, хотя бы переигранную им сотни раз. Да вот вам и Жермани — он играет его десятки лет подряд».

При таком отношении к своему искусству, конечно, об уходе «на покой» не могло быть и речи: это было бы равносильно для Щепкина уходу из жизни. Отсюда ясно: единственное, что оставалось артисту, чтобы привести хоть в кое-какое соответствие свой труд с резко убывающим запасом сил, — это сократить выступления, реже играть. Но стесненные материальные обстоятельства этого не позволяли. Уже на склоне лет и на вершине славы, в 1857 году, он писал к сыну Николаю: «На днях от Строгонова-сына привезли альбом ко мне, чтобы я написал что-нибудь з этом альбоме, хотя что-либо из какой-нибудь пиэсы; я написал из «Ревизора»: казенного жалованья нехватает даже на чай и сахар». Жалобы на усталость, на непосильную работу, на необходимость слишком часто выступать начинают звучать в его письмах все чаще, и чем дальше, тем резче и определеннее. Особенно непосильны были для него гастрольные поездки, — даже от них не имел он возможности отказаться! Еще в 1849 году он сообщает жене из Петербурга: «в последние одиннадцать дней я играл восемь раз, все это немножко тяжело для старика». Артисту в это время пошел седьмой десяток. Нечего поэтому удивляться уже драматическому тону подобных жалоб, когда Михаилу Семеновичу перевалило за семьдесят. Всего за несколько недель до смерти, в 1863 году, он пишет к детям и внукам из Нижнего-Новгорода: «Исповедуюсь — тяжело играть стало». И к ним же, из той же гастрольной поездки, о предстоящих выступлениях в Ростове-на-Дону: «Кажется, будет случай заработать…» И тут же добавляет: «Тоске нет границ».

Последние годы великого артиста были очень тяжелы. Уходили из жизни наиболее близкие ему люди: Грановский, Аксаков, Шевченко; еще ранее — Белинский, Гоголь. В 1857 году он похоронил сына. Все чаще и чаще терпел он болезненные поражения в своей борьбе со старостью. Его некогда обширная память тускнела, сдавала. И. Ф. Горбунов передает в своих воспоминаниях страшную для артиста сцену, как за два года до смерти Щепкин, выйдя на эстраду, долго молча стоял перед публикой, силясь вспомнить выпавшее из памяти начало стихотворения, которое он должен был прочесть. Молчание длилось томительно, пока, наконец, Горбунов, пройдя на сцену, шепнул старику первые слова. Михаил Семенович, воспрянув, с огромным подъемом прочел стихотворение, а потом слезы потоком хлынули из его глаз… Случалось, что театральные рецензенты отмечали в своих отзывах это разрушительное влияние времени на игру артиста.

 
¹ «Тридцать лет», или «Жизнь игрока», французская пьеса В. дю Ганжа и Дино.
² Напоминаем, что в ту пору и много позднее перед началом спектаклей в драматических театрах, а также и в антрактах играла музыка.
 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.