Московского Малого театра актер Щепкин

Памятник М. С. Щепкину в г. Судже

Щепкин и Мочалов — без сомнения два лучших артиста изо всех виденных мною в продолжение тридцати пяти лет, и на протяжении всей Европы. Оба принадлежат к тем намекам на сокровенные силы и возможности русской натуры, которые делают незыблемой нашу веру в будущность России.

В разбор таланта и сценического значения Щепкина мы не взойдем. Заметим только, что он был вовсе не похож на Мочалова. Мочалов был человек порыва, не приведенного в покорность, в строй вдохновения; средства его не были ему послушны, скорее он — им. Мочалов не работал; он знал, что его иногда посещает какой-то дух, превращавший его в Гамлета, Лира или Карла Моора, и поджидал его… а дух не приходил, и оставался актер, дурно знающий роль. Одаренный необыкновенной чуткостью и тонким пониманием всех оттенков роли, Щепкин, напротив, страшно работал и ничего не оставлял на произвол минутного вдохновения. Но роль его не была результатом одного изучения… Игра Щепкина вся от доски до доски была проникнута теплотой, наивностью; изучение роли не стесняло ни одного звука, ни одного движения, а давало им твердую опору и твердый грунт».

Герцену, оторванному своим эмигрантским положением от родины, последний раз довелось видеть Щепкина на сцене во всяком случае не позже 1847 года, т. е. когда гений артиста все еще подымался и своего зенита еще не достиг. И надо было обладать его могучим умом и таким же чутьем, чтобы по сумме сохранившихся в памяти давних и недостаточных впечатлений определить значение Щепкина с такой верностью и полнотой.

Но как поучительно, что о самом главном в оценке дела Щепкина у Герцена получилось полное совпадение с теми, кто имел возможность видеть игру артиста до конца его жизни. Мы имеем в виду подчеркнутое Герценом национально-русское значение Щепкина. Совершенно независимо от Герцена это непременно отмечают и все другие. Суховато-протокольный Боборыкин категорически заявляет: «Для меня, юноши из провинции…, да и для всех москвичей и иногородных из сколько-нибудь образованных сфер, Щепкин был национальной славой».

Или послушаем высказывание такого страстного театрала и — подчеркиваем это — поклонника французской литературы, как князь А. Урусов: «Каждый из нас, до кого дошла повсюду распространившаяся весть… наверное испытал… то стесняющее горькое чувство, которое производит мысль об утрате чего-то общего национального, всем более или менее близкого и дорогого… Имя Щепкина принадлежит истории русского просвещения. Его художническая деятельность, обнимающая полстолетие, займет бесспорно первое место в истории русского театра. Это первый пример исторической личности на сцене… В истории русской земли имя великого актера займет почетное место в ряду деятелей, которыми она может справедливо гордиться».

Оно и заняло это почетное место, но не сразу. Долгое время основные принципы искусства, провозглашенные Щепкиным, были достоянием лишь незначительного меньшинства и часто затмевались преходящей модой, чужеродными влияниями. Роль, сыгранная Щепкиным в истории русского театра, и значение ее для нашего искусства со всей ясностью и убедительностью обозначились только после Великой Октябрьской социалистической революции, потому что только в Советской стране произошло полное слияние щепкинских принципов с духом самой жизни. Его призывы к неустанному труду, к правде и простоте, как отличительному свойству национально-русского искусства, его ненависть к рутине, его вечное стремление вперед никогда не были так дороги и близки народу, как в наше время.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.