Мемлинг / Триптих «Страшный суд»

Страшный суд. Открытый алтарь

 

Изящество, лишенное контрапункта, внутреннего плодотворного противоречия, оборачивается радостью для глаза, но не приносит волнения душе и разуму. Однако декоративный эффект выверен и топок: яркие, почти локальные тона одежды донаторов выделяются прихотливыми ломкими очертаниями па фоне золотистых стен, густые тени в нишах и на пьедесталах статуй размещены в продуманном ритме. Цвета одежды персонажей чудятся эманацией фамильных гербов — так, черная перевязь на алом поле герба повторяется в красной с черным поясом одежде Катарины. Лица, хоть и лишенные настоящей индивидуальности, наделены той отрешенной задумчивостью, что так характерна вообще для персонажей Мемлинга; и задумчивость здесь, в этом триптихе, воспринимается как своеобразная увертюра, как нравственная готовность людей к той жизни за гранью земного существования, которая тогда почиталась непременным продолжением мирской жизни.

По когда створки алтаря распахивались, взглядам прихожан открывался вовсе не праздник ванэйковского «Поклонения агнцу», не залитая полуденным солнцем Аркадия, но некая фантасмагория, прелестная и отталкивающая одновременно, где инфернальный кошмар, изображенный с пугающим натурализмом, соседствовал с идиллической картиной вечного блаженства.

Впрочем, общее впечатление — колористическое и декоративное — не слишком драматично: золотистые, алые и изумрудно-зеленые тона создают сначала скорее праздничное, торжественное настроение и лишь через некоторое время освоившийся в этом многолюдном зрелище взгляд начинает различать сюжетные и эмоциональные различия частей триптиха.

В центральной его композиции более пятидесяти фигур, но главные персонажи выделены настолько отчетливо, а действие организовано так динамично, что ощущения многословности, перегруженности почти не возникает. Скорее появляется впечатление некоей мистерии, красиво поставленной, но все же способной испугать чувствительные души.

Здесь, впрочем, опасно довериться скептическому взгляду человека XX столетия. Вероятно, житель Брюгге, еще не знакомый с мрачной фантазией Босха и Брейгеля, видел в наивной картине мемлинговского «Страшного суда» грозный образ неминуемо приближающегося возмездия. Натуралистический ригоризм сцены, равнодушная благостность безмятежно восседающего на радуге Иисуса в окружении апостолов, Марии и ангелов, этот высший, но бесстрастный суд, царящий над сотрясающейся землей, извергающей из себя «правых» и «неправых», изящный и рыцарственный св. Михаил, взвешивающий грехи9,— забавные сегодня, но страшные, вероятно, для зрителей XV столетия черты, олицетворяющие простодушную жуть народной фантазии.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.