Мемлинг / Триптих «Страшный суд»

Страшный суд. Центральная часть. Деталь

 

«Страшный суд» отличает некий нарядный, даже кокетливый буквализм. Суровость фронтонов средневековых храмов с их аскетической спиритуалистичностью кажется рядом с нарядным спектаклем Мемлинга грозной и вместе условной пиктограммой, где живые фигуры заменены выразительными иероглифами и где теплый земной мир не вступает во взаимодействие с окаменевшими догмами Ветхого или Нового завета. У Мемлинга все иначе. Он равно далек и от средневекового сухого фанатизма и от итальянского философического «пангуманизма», стремящегося свести апокалиптические трагедии и драматические сцены священной истории к нравственным конфликтам разумных и одухотворенных людей. Он читает священные книги как занимательную историю, доверчиво воспроизводя подробности и даже додумывая их. Серафимы трубят в трубы, разверзается земля, открываются могилы, из которых, тревожно озираясь в ожидании страшного суда, выглядывают усопшие. Впрочем, участь их уже решена. Правые подымаются из могил на зеленой поляне, полные робких надежд, а грешники выходят в мир из словно выжженной голой земли, и черти сгоняют их в стадо, как обезумевших животных, ведомых на убой.

При этом позы всех персонажей — от Христа до бьющегося в судорогах смертельного ужаса грешника — не лишены театральности, что, в сущности, близко к ванэйковскому «Жертвоприношению агнца»; правда, в Гентском алтаре изображен был скорее праздник, а здесь — страшный судный час, главное же то, что в складне ван Эйка была существенная эмоциональная и психологическая амплитуда между сказочной нарядностью в «Поклонении агнцу» и жестокой правдивостью фигур Адама и Евы. У Мемлинга же все части изображения сохраняют — независимо от сюжета — известную однозначность, общую меру условности, общую удаленность от жесткой жизненной реальности. Даже донаторы у Мемлинга не обладают той непреклонной протокольной индивидуальностью, что донаторы гентского полиптиха.

Конечно, часть мемлинговской композиции, изображающая ад, не чужда известной мрачной и величественной динамики: изломанные ужасом фигуры падают в ущелье, где бушует пламя, и общий эффект сохраняет не лишенный трагизма пафос. Однако каждый человек в отдельности нарисован с таким видимым старанием передать страдание и беспросветное отчаяние, что наружу выступает наивный, хотя и трогательный по-своему мелодраматизм. Жесты персонажей откровенно заострены, черти выглядят не столько мрачными исчадиями преисподней, сколь участниками костюмированного представления. К тому же тщательная пластическая «договоренность» каждой позы не оставляет свободы фантазии: страшное, лишенное иррационализма, остается зрелищем, слишком искусственным. Только если вглядеться в отдельные лица, забыть о наивных погрешностях рисунка, откроется зрелище бурного отчаяния, переданного еще не слишком искушенной, но страстной и вдохновенной кистью.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.