Мемлинг / «Обручение св. Екатерины». «Оплакивание Христа»

Эта горькая нота находит развитие, весьма, впрочем, противоречивое, во внутренних боковых створках алтаря. Их сюжеты открыто драматичны, именно сюжеты; в их пластическом строе, пожалуй, меньше той, выраженной лишь колоритом, траурной тональности, что так заметна во внешних створках алтаря. На этот раз зрителю открывается странное сочетание жестокого натурализма, нарочитой философическо-теософской усложненности и той нарядности, которая начисто отсутствовала во внешних, столь строго и сдержанно выписанных створках.

На левой створке изображено усекновение главы Иоанна Предтечи. Но этот столь же мрачный, сколь и распространенный сюжет первого плана дополнен в глубине и сценой пляски Саломеи во дворце Ирода, а еще дальше — изображением крещения Христа: следовательно, действие разворачивается в своего рода «обратной временной перспективе», когда зритель видит последнее событие в первую очередь, а предшествующие — позже. Мемлинг использует здесь уже исчезающий из художественной практики Ренессанса прием совмещения в одной картине разновременных изображений, объединяя их общим местом действия. Это уже намеренная архаизация; чрезвычайно существенно и то, что использование такого приема возникает (или, во всяком случае, усиливается в искусстве мастера) одновременно с нарастанием брутальных мотивов и известной натуралистичности. Нигде еще не изображал Мемлинг сцены из священной истории с такой наивной и вместе жестокой детализацией: разрубленная шея написана с пугающим физиологическим бесстрастием, сцене переднего плана вообще присущ настойчивый объективизм, словно художник демонстрирует спокойствие взгляда, восприимчивого лишь к красоте линий и переливов цвета, независимо от того, пишет он кровь или облака, будто намеренно придает персонажам чрезмерно выразительные и упрощенно-красноречивые жесты: от размашистого и грубого взмаха руки палача до лицемерного движения отворачивающейся с опущенными невинно глазами Саломеи. Алая кровь и ярко-зеленая трава находят отклик в костюмах персонажей, на них шитые золотом колеты написаны с таким же виртуозным блеском, как рассеченные связки обезглавленного Иоанна; все изображение сияет излюбленной Мемлингом гаммой светло-красных, изумрудно-зеленых и густо-золотистых тонов. («Усекновение главы Иоанна Предтечи» несомненно восходит к «Правосудию Оттона» Баутса — картине, написанной в 1473—1475 годах (сейчас Брюссель, Королевский музей изящных искусств). Сравнение не в пользу Мемлинга: рядом с фанатичным и виртуозным натурализмом Баутса его живопись кажется наивной, а персонажи едва ли не кукольными).

Колорит в этом складне играет особую роль: только он объединяет створки, где действие происходит вне единства места и времени. Композицнонно-сюжетные связи частей триптиха многосложны и необычны. В центральной картине присутствует и Иоанн Креститель, и Иоанн Евангелист, в тех же почти костюмах, что и на боковых створках, но изображены они юными, что соответствует ситуации (Христос показан младенцем). Вместе с тем и в центральной части разворачивается — на заднем плане за колоннадой — целая вереница миниатюрных сцен из жизни обоих Иоаннов. За спиной Крестителя — сцена его проповеди, его заключение в темницу, наконец, сожжение его костей по приказанию Юлиана Отступника. За спиной Евангелиста — сцена его мученичества: сожжение в котле с кипящим маслом, его изгнание на Патмос, крещение им философа Кратона. И в главной картине триптиха, пусть в самой ее глубине, леденящие кровь сцены, словно напоминающие зрителю, любующемуся идиллией на первом плане, о страданиях и смерти, которые никого не минуют. И здесь — совмещение времен. А если прибавить к этому глубокую и сложную мистичность правой створки, где изображены видения Иоанна Богослова на Патмосе, то наступление нового этапа в искусстве Мемлинга станет несомненным.

Известная драматичность присутствует и на первом плане центральной, внешне вполне идиллической, композиции.

Лица главных персонажей бесконечно печальны: склоненные головы, опущенные глаза, медлительные, усталые жесты, все происходит словно в полусне, какая-то грустная, неведомая зрителям мысль занимает написанных Мемлингом людей, а единственная в картине улыбка — на лице играющего на органе ангела — кажется маскарадной маской, едва уместной в торжественной и несколько загадочной церемонии. Именно это, а не орудия мученичества св. Екатерины — колесо и меч, и не жестокие сцены на заднем плане, а общая атмосфера происходящего создают подспудную драматичность сцены 19. И, разумеется, колорит: темные стволы колонн, будто вонзающиеся в землю, почти черные крылья ангелов на фоне кроваво-красного балдахина, черпая с золотом парча за троном Марии и в одежде св. Екатерины. Черные эти «взрывы» среди сияющих алых и зеленых тонов усиливают странный контраст потухших, покорных тягостной судьбе лиц с ломкими складками одежд, создающими свой независимый, синкопированный, странный ритм.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.