Мемлинг / Стилистика и принципы. «Семь радостей богоматери»

Семь радостей богоматери. 1480. 81×189. Мюнхен, Старая Пинакотека

 

К началу 1480-х годов Мемлинг стал единственным крупным мастером Фландрии. Гуго ван дер Гус умер в добровольном монастырском заточении, ван дер Вейден, как мы знаем, скончался уже давно, Иероним Босх лишь начинал свой творческий путь, а Дирк Баутс, работавший до самой своей смерти (1475) в Лувене, городе скорее ученом, нежели артистическом, уже не мог быть соперником первого живописца Брюгге, города, хранившего славу культурного центра старой Фландрии. Объективная ситуация складывалась именно таким образом, что Ханс Мемлинг, ведая о том или нет, становился, как был уже случай упомянуть, наследником и хранителем классической ренессансной традиции Нидерландов, и этим объяснялась, вероятно, немалая доля ого популярности. Он делался словно рыцарским гербом искусства старой Фландрии, его работы вызывали ощущение бессмертия вкуса и стиля Брюгге, его картины в церквах и соборах, портреты па степах особняков дарили людям иллюзию жизненной стабильности, которая на деле уже дала широкую трещину, его живопись становилась чем-то вроде прадедовского оружия над камином, оружия устаревшего, но покрытого славой и напоминающего о том, что и слава передается по наследству.

Историк, разумеется, не вправе, анализируя искусство Мемлинга, исходить лишь из этой, логичной, но вовсе не исчерпывающей сути дела, посылки. Консерватизм в чистом своем виде всегда остается вне искусства, и преданность уходящим этическим и художественным ценностям плодотворна лишь тогда, когда она питается пусть не слишком новой, но оригинальной и живой творческой концепцией. У Мемлинга она, несомненно, существовала.

Если постараться суммарно определить творческое кредо Мемлинга начала 1480-х годов, то, вероятно, можно было бы употребить такое понятие, как «трагическая умиротворенность». Как ни были бы печальны изображенные мастером события, в картинах его почти неизменно царствует покой. Персонажи Мемлинга не борются со злом, да и колористические контрасты передают, скорее, ощущение уже совершившегося несчастья, нежели того «предгрозового напряжения», что ему предшествует.

«Мемлинг не способен ни на открытия, как ван Эйк, ни па сочинение, как Рогир, — писал более полувека назад виднейший исследователь нидерландского искусства Фридлендер. — У пего не было пи страсти к жизни, ни фанатизма веры»21. При всей жесткой категоричности этой формулировки, ей не отказать в известной мере справедливости; однако коррективы здесь необходимы. Вряд ли мы можем взять на себя смелость суждения о принципиальной неспособности Мемлинга к художественному открытию или же о степени его религиозности. Само время нуждалось тогда скорее в подведении итогов, чем в поисках новых путей, скорее в любовании церковной церемонией, чем в фанатических откровениях.

Персонажи Мемлинга конца 1470 — начала 1480-х годов нельзя назвать однообразными, хотя они и обладают известным «фамильным сходством». Нельзя в первую очередь потому, что почти во всех его композициях присутствует портрет (донаторы) и эхо непременной индивидуальности ощутимо и в лицах святых, о чем шла речь при анализе триптиха «Обручение св. Екатерины»; порой же, напротив, некоторая имперсональность героев священной истории служит естественным фоном для усиления портретной конкретности донаторов.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.