Мемлинг / Диптих Мартина ван Ньивенхове. «Триптих Портинари»

Триптих Портинари. 1487. Берлин, Далем. Центральная часть – Мадонна с младенцем

Триптих Портинари. 1487. Берлин, Далем. Центральная часть – Мадонна с младенцем. 43×31.

 

К сказанному следует прибавить еще один чрезвычайно любопытный факт, позволяющий по-иному взглянуть на общий художественный если и не замысел, то эффект диптиха. Нигде еще Мемлинг не изображал донатора в состоянии столь выраженного душевного волнения, даже экзальтации. Ни принятая в подобных композициях поза, ни традиционно сложенные руки не способны ослабить впечатление от поразительно написанного лица, молодого, чуть растерянного, с восторженно и наивно приоткрывшимися губами. Донатор испытывает душевное волнение, далеко превосходящее то молитвенное состояние, которое столько раз писали и предшественники Мемлинга, и он сам. Мартину Ньивенхове открывается нечто совершенно необычное, что может быть объяснено и оправдано исключительностью изображенного на левой створке. Зритель видит мадонну будто глазами донатора, восхищенного не только мадонной с младенцем Христом, но словно бы и самой живописью Ханса Мемлинга. Это толкование может показаться очень вольным, хотя, в сущности, нет в нем чрезмерной модернизации. Создавая, быть может, лучшую из своих мадонн, художник не мог не ощущать того, что на этот раз он более, нежели когда-нибудь, близок к достижению искомого идеала. И ощущение счастливого слияния замысла и воплощения, абсолютной стилистической гармонии вольно или невольно бросало отблеск и на душевное состояние донатора, причастного к таинству искусства, вплотную приблизившегося к совершенству.

В обеих частях триптиха существенную роль играет интерьер. Кроме уже упомянутого зеркала в картинах много пронизанного светом разноцветного стекла: на искусно написанных и мастерски вкомпонованных в изображение витражах видны герб донатора, св. Георгий, поражающий дракона, и, наконец, св. Мартин — патрон Ньивенхове, отдающий нищему половину своего плаща; но, независимо от содержания, эти светозарные инкрустации вносят в картину особую нарядную праздничность, тонко перекликаясь цветом и ритмами с широким и вольным пейзажем, открывающимся за окнами комнаты. Здесь Мемлинг достигает полной естественности слияния фигур, интерьера и пейзажа, что в других его картинах едва ли реализовывалось с таким совершенством. Собственно, в картине нет фона в том значении, в каком существовал он в прежних картинах Мемлинга: благодаря скошенной стене за спиной донатора31, пространственные планы теряют прежнюю разобщенность, свет из окна объединяет фигуру с пейзажем. И даже несмотря на очевидные перспективные просчеты, единство среды возникает перед зрителем в совершенной несомненности, дополняя и обогащая единство эмоциональное и общий декоративный эффект.

Правда, это же единство, это же смещение пространственных планов подчеркивает и некоторую разобщенность Марии и донатора, они принадлежат разным «пластическим мирам». Изощренная «готиизированность» и сияющая яркость локальных тонов в изображении мадонны спорят с объемной, очень земной фигурой Ньивенхове. Остается лишь гадать, есть ли в этом результаты непоследовательности мастера или намеренное противопоставление воображаемого сущему. В любом случае это противоречие, отнимая нечто от стилистической цельности триптиха, дарит ему беспокойную необычность и по-своему обогащает его.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.