Франческо Бартоломео Растрелли / Пролог

Зрелище человеческой деятельности… больше всякого другого способно покорять человеческое воображение. Особенно тогда, когда удаленность во времени и пространстве расцвечивает эту деятельность в неповторимые тона.


Марк Блок «Апология истории»

Город рождался. Неумолимая сила вздымала его над болотами к низкому серому небу. Земляными бастионами поднялись на островах затаившаяся крепость и неумолчно гудящая верфь. И пахло в округе смолой, пиленым лесом и мокрой парусиной.

По волглой земле протянулась от верфи к недавно основанному Александро-Невскому монастырю единственная устроенная дорога. Ездить по ней не любили — не желали платить пошлину. Ходили и скакали как бог на душу положит. Через огромные площади-пустыри, мимо похожих друг на друга изб и разящих тухлостью землянок. Двух- и трехэтажные хоромы высились лишь по берегам широкой и неспокойной реки. Все это называлось Санкт-Питербурх.

Даже сейчас мы задаем вопрос: почему именно в устье Невы, на промокших насквозь островах заложил царь Петр свой город, будущую столицу империи? Ведь позже отвоевал у шведов добротные города на Балтике с удобными гаванями. К примеру, тот же полюбившийся Ревель, нынешний Таллин, где на окраине среди вековых дубов возвел для себя и императрицы небольшой дворец. И все же потянуло Петра к бескрайней пустоши, набухшей от воды и продуваемой всеми ветрами. Не этот ли морской ветер рождал у царя видения стопушечных кораблей на реке и просторного, светлого города, ничем не похожего на ту не любимую им Москву с кривыми улочками и проулочками, с глухими тупиками, где сам воздух, казалось, пропитан стариной и затаившейся ненавистью к новизне?

Здесь, в устье Невы, не надо было мириться с уже существующим, не надо было ломать уже привычное. Здесь на пустынном месте можно было строить самому как хочется, как виделось в давнишних мечтах — по-новому. Петр обрел свободу действий. И, как это часто с ним случалось, полностью оказался во власти своих чувств и желаний.

После закладки крепости замыслил он возвести город на Троицком, или Городском, острове. На смену этому проекту пришел другой: быть городу на Васильевском острове по берегам специально прокопанных каналов, чтобы стал Петербург новым Амстердамом. Еще красивее и богаче Амстердама настоящего. А рожденный город, не подчиняясь велениям царя, уже зажил своей самостоятельной жизнью. Не желая прозябать на тесных островах, он стал расти и шириться в сторону материка, где так удобна связь со всей страной, где поднялись валы и строения верфи — Адмиралтейства, с ее десятью тысячами работников, где пролегла первая мощеная дорога, встали первое здание почты, первый монастырь и постоялый двор для приезжих иноземных гостей.

В конце концов Петр и сам переселился на Адмиралтейскую сторону, туда, к офицерам молодого флота и иноземным мастерам. Здесь, неподалеку от усадьбы удалого адмирала Крюйса, на берегу срочно прорытого канала, почти на месте теперешнего Эрмитажного театра, поставил он, наконец, свой Зимний дворец. В жарко натопленных покоях, с излюбленными и привычными низкими потолками, Петр увидел в мечтах будущую столицу, простором, размахом и пышностью равную прославленным европейским городам. И, повинуясь его желаниям, начали расти каменные дворцы с флигелями, кухнями, конюшнями, с кое-как положенными черепичными крышами, с непрочными фундаментами на зыбкой болотной почве. А вокруг дворцов поднялись слободы для работных людей, графленные четкими, будто по линейке проведенными улицами.

Почти тридцать тысяч жителей нового города обвыкали новое место, жестко указанное царем. Обитатели юной столицы дрожали над каждой тесинрй, над каждым камнем, над каждой горстью свежей, не затхлой муки. Только вода и непросыхающая земля были в достатке. Все остальное везли и тащили со всей России, из старых обжитых земель. Бесчисленные обозы с лесом, камнем, мясом и мукой, с домашним скарбом и пожитками тянулись в новый город.

В один из обычных для Петербурга слякотных дней среди прочих обозов дотащилась до заставы громоздкая, забрызганная грязью карета.

Заспанный офицер протянул руку за разрешительной бумагой. «По указу его царского величества отправлен из Франции господин Растрелий, мастер разных художеств, а с ним…» Офицер с любопытством глянул в карету. Путник постарше что-то раздраженно прокаркал, и в углах зашевелились, задвигались огромные тяжкие тулупы. Офицер захлопнул дверцу, снова глянул в бумагу: «…всякое вспоможение помянутым мастерам чинить для скорого прибытия…» — и лениво махнул рукой. Солдат в потертом зеленом мундире поднял полосатую жердь.

Заскрипев, заваливаясь на ухабах, карета выкатила на длинную и широкую мощеную дорогу. По обеим сторонам ее протянулись в три ряда молодые липки. В конце прямо посередке виднелся довольно высокий золоченый шпиц. Перед приезжими открывался Санкт-Питербурх. Позади остались Париж, Страсбург, Берлин, Кенигсберг, Рига.

Пока карета катила к Почтовому двору, стоявшему на том месте, где ныне Мраморный дворец, отец и сын Растрелли прильнули к забрызганным оконцам. Здесь все было в диковинку — выстроившиеся, будто на парад, домики и огромные пустыри-площади, многочисленные речки, речушки, каналы и острые шпили, подпиравшие низкое небо.

Чем дольше смотрел юноша на панораму, проплывавшую за мутным окном кареты, тем больше начинал ему нравиться этот молодой город. Может, оттого, что здесь была конечная цель долгого и утомительного путешествия и наступала новая, совсем неясная, но, возможно, очень интересная жизнь. А может, оттого, что свежий морской ветер проник в карету, защекотал ноздри и закружил шестнадцатилетнюю голову. Все может быть…

Случилось это в 24-й день месяца марта 1716 года.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.