Анна Павлова

16

На улице потеплело — шел снег. Осмотревшись, Павлова увидела поджидавших Карсавину и Фокина.

Не сговариваясь, пошли пешком по Итальянской улице к Фонтанке.

Наконец Фокин заговорил:

— Это хорошо. Какой она молодец! Но это только начало. Надо идти дальше. Впрочем, ей, наверно, нельзя. Ее пластика ограниченна сравнительно с нашей. Мы, балетные, способны на большее. В Эрмитаже вокруг меня оживают, танцуя, картины и статуи всех веков, всех народов. Только как, как добиться права голоса?! В театре хоть голову о стену разбей, никто тебя слушать не станет.

Он зло усмехнулся:

— Разве попытаться в школе? В классе у себя я кое-что пробую. Если взять старый мифологический балет с более или менее приличной музыкой и убрать из него все эти пируэты, антраша… Одеть девочек в хитоны…

Карсавина слушала внимательно, не мигая, уставив на Фокина бархатный взгляд.

Павлова смотрела мимо, в пляшущий снег.

Ей все виделась Айседора Дункан: круглое колено натянуло упругую ткань, руки раскинулись хмельно и торжественно.

Она думала о том, что это прекрасно. Как свободен, естествен каждый порыв, как выразительно каждое движение, как запоминаются позы… Фокин прав. Мы способны и так, и больше еще, гораздо… Только почему же плохи пируэты и антраша?.. Кто это там, в зале, сказал: «Гармоничное тело славит себя»?.. В нашем танце еще и иначе… Танец Дункан — как живопись… Можно нарисовать этот снег, ночь, тишину, даже выразить в рисунке музыку ночной метели. И все-таки сама музыка выразит все иначе… Конечно, если, делая антраша, стараться только о том, чтоб ловчей и отчетливей ударить икрой об икру… А если антраша — нота в аккорде, если именно оно необходимо в этой фразе, дающей музыку танцу?.. Антраша маленьких лебедей — сверкание капель, поднятых всплеском крыльев, веселым всплеском среди общей тревоги… А снег в «Щелкунчике» — там сразу видишь и слышишь такую вот ночь, как сейчас… И хитон — он тоже хорош не всегда.

Юбочки придают легкость, словно ты отрешена от земной тяжести…

__________________

«Существуют балеты, производящие впечатление лишь тогда, когда их танцуют в коротких юбочках, потому что этот костюм лучше всего позволяет выявить легкость и создать иллюзию отрешения от земной тяжести. Тюник походит тогда на крылышки бабочки, он трепещет и бьется у тела и гармонически сливается с движениями. Таковы наиболее любимые мною балеты — «Le Cygne», «Le Papillon», «La Flute». К этим иллюзорным танцам короткая юбочка прекрасно подходит. Ритмы получают свое выражение, а изгибы и колыхания тела не задерживаются излишними складками одеяния. Весь вид танцовщицы делается эфирнее, призрачнее», — писала Павлова в 1914 году в «Театральной газете».

Но на бумаге она размышлять не любила: получалось не слишком складно.

Следы неустанной работы мысли сохранились во множестве фотографий, где любая поза, порой намеренно небрежная, — плод труда и, конечно, раздумий.

Тогда не умели еще снимать с любых ракурсов, прямо во время танца. Фотограф долго устанавливал модель, примерялся по-всякому, отсчитывал томительные секунды выдержки. И все же фотографии Павловой создают иллюзию отрешенности от земного притяжения убедительней, чем фотографии многих позднейших танцовщиц.

Работа мысли не прекращалась даже во время недолгих перерывов в поездках. Следы ее сохранились и в фигурках танцовщиц, вылепленных самой балериной. Опровергая законы ученой эстетики, устанавливающей нормы выразительности для разных видов искусства, она передала в скульптуре полетность танца, уловила музыку души в позе академического арабеска.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.