Анна Павлова

27

Знакомые зеркала. Кресла, обитые шелковым штофом. В углу парикмахер нагревает на спиртовке щипцы. Портниха, выхватив из рук горничной картонку, благоговейно достает пару за парой атласные розовые туфли.

Грим ложится уверенными мазками.

Деликатный стук в дверь.

— Анна Павловна, можно начинать? — спрашивает помощник режиссера.

Ее выход, как всегда, встретили громом рукоплесканий.

Спектакль шел ровно. Возникали в положенных местах аплодисменты, а в антрактах на сцену передавали венки, букеты, корзины…

Но роль, решившая в детстве судьбу, не захватила, как роли Жизели и Никии, как танец Лебедя и Сильфиды.

В этой роли все было ровно и гладко: прекрасное утверждало себя без борьбы.

Принцесса укололась веретеном: тридцать секунд драматического переживания. И снова покой: пусть принц отыщет, завоюет, разбудит… Трудные пассажи партии почти бесполетны. Петипа знал свое дело: танец Авроры расцветает, охорашиваясь, нежась в лучах влюбленных взглядов ее подданных. Ни стремлений, ни порывов… Покой…

Светлов назавтра сказал:

- Мне сдается, партия, выражаясь оперным языком, вам не по голосу. Тесситура не та. В этом, понятно, нет обидного для вашего таланта. Но стоит ли дальше тратить силы на Аврору?

Ему легко так говорить! А на что же еще тратить силы? Ведь им конца не видно, хотя уже завершается первое десятилетие в театре и танцует она большой, по понятиям казенной сцены, репертуар. Нельзя же забрать все, что стоит на афише!

И ни с кем не поделишься беспокойством, что день за днем все настойчивее бередит душу.

Любая из балетных конфиданток заявила бы:

— Вот дура, нахалка, ей все в руки плывет, а она еще недовольна. Птичьего молока не хватает…

И была бы права. Но что же делать, если репертуар не дает удовлетворения, если кажется тесным и весь голубой-золотой-хрустальный зал Мариинского театра с примелькавшимися «восковыми фигурами» балетоманов, со всей этой расфранченной публикой, словно бы имеющей на нее какое-то вечное право. Для большинства из них хороша и Матильда. А тех, что по-настоящему понимают и ценят ее, она же не бросит навсегда…

__________________

Когда окончательно определилась эта мысль?

Точно не установишь.

Может быть, после первых триумфов 1908 года в Финляндии, Дании, Швеции, Германии. С разнообразными зрителями, с меняющимися залами. Тогда возвратилась — и такой чопорно-скучной показалась петербургская публика.

Может быть, после участия в дягилевской антрепризе, когда сразу несколько импресарио предложили ей свои услуги.

Может быть, после того как, более года не получая новых ролей, она исполнила 11 октября 1909 года роль Низии в старинном «Царе Кандавле», опять особой радости не испытав.

— Что же мне делать, если теперь не ставят, как прежде, новых балетов?.. — жаловалась она петербургскому интервьюеру. — Разве я бы не была счастлива, если бы сочинили и поставили особый балет — для Павловой?..

Но балетов для Павловой не ставили и в дягилевской антрепризе. И она продолжала жалобы.

- В Париже русское искусство подавали, как и русские кушанья, по обычаю, слишком роскошно, слишком уж сытно… Взяли все, что было лучшего во всех областях, и преподнесли сразу. Отдельные исполнители потерялись… Да я и не танцевала там того, чем создана себе имя… Просила Дягилева поставить «Жизель» — без всяких затей и без роскошных декораций… Он побоялся…

Да, скорее всего, мысль об отъезде как раз и возникла в 1910 году, когда, отказавшись от безмятежно статичной роли Жар-птицы в новой программе русского балета для Парижа и рассердив тем Дягилева, она с Мордкиным уехала в Лондон — танцевать свое.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.