Поль Сезанн / Сезанн стремится попасть в салон Бугеро (1866-1895)

Однажды я спросил Сезанна, как они существовали — он и Золя — во время войны. Он мне ответил:

— Послушайте-ка, мосье Воллар! Во время войны я много работал „на мотиве» в Эстаке. — Я не могу вам рассказать ни об одном необыкновенном происшествии, относящемся к 70—71 годам. Я делил свое время между пейзажем и мастерской.

Но если у меня не было никаких приключений в это тревожное время, то того же нельзя сказать о моем друге Золя, который пережил целый ряд всевозможных пертурбаций, в особенности после своего окончательного возвращения из Бордо в Париж. Он обещал мне написать сразу по приезде в Париж; но только после четырех долгих месяцев он оказался в состоянии выполнить свое обещание!

Золя решил возвратиться в Париж в связи с тем, что власти в Бордо отклонили его предложение своих услуг. Бедняга приехал в Париж около середины марта 1871 года; через несколько дней после этого вспыхнуло восстание. В течение двух месяцев он не мог вести спокойного существования: день и ночь шла канонада и под конец снаряды начали свистать над его головой, в его саду.

В конце концов в мае, чувствуя опасность быть арестованным в качестве заложника, он бежал, воспользовавшись прусским паспортом, и решил зарыться в Бонньере…

Золя очень сильный человек! Когда после падения Коммуны он вновь окунулся в мирную жизнь Батиньоля*, все эти ужасы, выпавшие на его долю, стали казаться ему не более как дурным сном. „Когда я вижу, — писал он мне, — что моя беседка стоит на месте, что мой сад остался все тем же, что ничто из мебели и ни одно растение не пострадали, — я готов поверить, что две осады — это россказни о крокемитене,** выдуманные для того, чтобы пугать маленьких детей».

Я сожалею, мосье Воллар, что не сохранил этого письма. Я бы вам показал одно место, где Золя сокрушается о том, что не погибли все глупцы! Мой бедный Золя, он перый был бы немало огорчен, если бы все глупцы погибли. Представьте себе, что я ему, шутки ради, напомнил как-раз эту фразу из его письма в один из последних вечеров, когда мы виделись! Он мне сообщил, что только-что пообедал у одного крупного туза, с которым его познакомил Франц Журдэн. Я не мог удержаться, чтобы не сказать ему:

„Если бы все глупцы исчезали, ты был бы принужден доедать у себя дома остатки тушеного мяса наедине с твоей женой!»

Ну, и вы можете себе представить, что мой старый друг не имел при этом довольного вида?!

Скажите, мосье Воллар, разве нельзя немножко подтрунить над другом, с которым вы вместе просиживали штанишки на одной и той же школьной скамье?!

Сезанн продолжал: — Золя заканчивал свое письмо настоятельным приглашением приехать в Париж: „Нарождается новый Париж, — пояснял он мне, — наступает наше царство!»

Наступает наше царство! Я находил, что Золя несколько преувеличивает, по крайней мере поскольку дело касалось меня. Но тем не менее это побуждало меня вернуться в Париж. Слишком давно я не видал Лувра! Но только, вы понимаете, мосье Воллар, я в это время писал пейзаж, который мне не давался. Поэтому, желая проработать мотив, я остался еще на некоторое время в Эксе.

Вскоре после своего возвращения в Париж (1872) Сезанн встретил доктора Гашэ, ярого приверженца новой живописи. Революционные настроения, которые этот превосходный человек, казалось, прощупал в искусстве Сезанна, привели его в восхищение и он немедленно пригласил художника отправиться работать в Овер, где он сам практиковал.

____________________

* Один из северных кварталов Парижа.
** Крокемитен — нечто в роде нашего «буки», которым во Франции пугают детей.

Страницы: 1 2 3 4

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.