Поль Сезанн / Выставки импрессионистов

Кабанер был отличный малый, слегка поэт, слегка музыкант, слегка философ. Слишком много правды в том, что Фортуна ему не благоприятствовала; но он никому не завидовал — так сильна была его вера в свое музыкальное дарование. Его внутреннее убеждение состояло в том, что судьба в своей несправедливости сделает его неудачником. С полной готовностью он принимал свою участь. „Я, — любил он повторять, — я войду в историю главным образом как философ».

Многие из его словечек передавались из уст в уста. „Мой отец, — говорил он, — был человеком типа Наполеона, только менее глупым…»

В другой раз: „Я и не знал, что я так известен. Со мной здоровался вчера весь Париж». Кабанер не прибавлял при этом, что он участвовал в похоронной процессии.

Во время осады Парижа при виде сыпавшихся градом снарядов Кабанер с любопытством спросил Коппэ:

„— Откуда эти снаряды?»

Коппэ, ошеломленный:

„— Очевидно, это осаждающие, которые в нас стреляют».

Кабанер после некоторого молчания:

„— Что, это все пруссаки?»

Коппэ вне себя:

„— А вы хотите, чтобы это кто был?»

Кабанер:

„— Не знаю… другие народности».

Не меньшей оригинальностью отличались его реплики, касавшиеся близкой ему области,— музыки. Когда пьеса Гуно, сыгранная им вслед за произведением своей собственной композиции, была встречена аплодисментами, он заметил: „Да, это две прекрасные вещи!» А на вопрос: „Можете ли вы передать тишину в музыке», — Кабанер не задумываясь ответил: „Для этого мне понадобится содействие по крайней мере трех военных оркестров».

Сезанн признавал за ним талант, как это явствует из письма, в котором он рекомендует музыканта своему другу Ру.*

Но те, кто не был ослеплен дружбой к Кабанepy, держались иного мнения. Правда, Сезанн считал музыку низшим родом искусства, за исключением шарманки, чья меланхолия пленяла его сантиментальную душу. Он наслаждался также ее точностью: „Вот это настоящее воплощение!» — говорил он.

Кабанер был не единственным человеком, расточавшим свое одобрение Сезанну.

Сезанн нашел большую „моральную поддержку» в одном скромном министерском чиновнике, занимавшемся иногда коллекционерством, — Шокэ, с которым его познакомил Ренуар.

Страстно увлеченный искусством Делакруа, Шокэ почувствовал в Ренуаре своего любимого мастера. Отношения их сложились следующим образом: Ренуар настойчиво говорил Шокэ о Сезанне и даже побудил его приобрести один из этюдов — „Купальщиц». Но оставалось самое трудное для Шокэ: водворить у себя это маленькое полотно, ибо больше всего на свете коллекционер боялся вызвать недовольство своей супруги. И вот он сговорился с Ренуаром, что тот принесет картину якобы для того, чтобы показать ее, и затем уходя „забудет» захватить ее с собой; таким образом мадам Шокэ будет иметь время привыкнуть к ней.

_______________

* «Мой дорогой соотечественник! Хотя наши дружеские отношения не были очень интенсивными в том смысле, что я не часто стучался в твою гостеприимную дверь, все же я без всяких колебаний обращаюсь к тебе сегодня. Я надеюсь, что ты охотно отделишь мою незначительную личность художника-импрессиониста от человека и что ты захочешь вспомнить обо мне только как о товарище. Я взываю не к автору „Тени и добычи», но к уроженцу Экса, под одним солнцем с которым я родился, и я беру на себя смелость направить к тебе моего выдающегося друга и музыканта Кабанера. Я прошу тебя отнестись благосклонно к его просьбе и вместе с тем я обращусь к тебе в случае надобности, когда солнце Салона взойдет для меня.

В надежде, что моя просьба встретит хороший прием, прошу тебя принять выражение моей благодарности и братской симпатии.

Жму твою руку. П. Сезанн»

Страницы: 1 2 3

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.